Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Фантастика » Фэнтези »

Мечта

Не ожидала, что буду писать что-то подобное, но когда начала, решила это выложить, в общем вот...
Критики жду)))
У каждого человека по определению и стереотипам общества есть мечта. Стереотипы это как бы плохо, но мечта - слово хорошее.
Я хочу представить истории нескольких людей, косвенно или напрямую связанных, у каждого из которых имеется мечта. Кому она светит с детства, а кто-то в зрелом возрасте не знает чего хочет, но все они стремятся к цели, какой бы недостижимой она не была.
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
05:30 13.08.13
                                                                               Часть первая
В одно прекрасное южное утро начался тяжелый трудовой день столичного вора Тима. В это время солнце, извалявшись в красной краске, выкатилось из-за лысого пригорка, дабы измазать алыми полосами небесный свод, то есть наступил рассвет. Это же солнце нехотя отправило пару лучиков в окно маленькой квартирки одной ленивой вдовы. В гостиной, на четверых сложенных вместе пуфиках, спал парень лет девятнадцати. У него были светлые русые волосы, закрытые глаза, стройное телосложение и немного длинноватый нос. Как только свет из-под ажурных шторок попал на его лицо, этот деятель свободного мастерства громко чихнул и тут же проснулся от собственного шума.
Тим вскочил с пуфиков и, тихо дыша, оглянулся вокруг себя. Маленькая и очень дорогая гостиная была полна пыли, грязи и прочих представителей мелкого беспорядка. Потом Тим обернулся на своё уникальное ложе. Место на нём было предъявлено ему в честь платы за будущее избавление от этих самых представителей. Проще говоря, ему нужно было убраться, а за это можно было поспать. Но убираться Тим никогда не умел, а спать всегда была охота. Поэтому парень снова осмотрел гостиную и кошачьей походкой направился к коридору. По пути он подхватил сумку из тонкой кожи какого-то северного зверя и, порывшись, достал из неё длинную шпильку из мягкого метала.
Ко времени своих действий, Тим как раз дошел до двери. Там он немного потрогал замочную скважину, затуманенным взглядом посмотрел на шпильку и вылепил из неё нечто. Засунув преобразившуюся шпильку в замок, вор услышал два резких ржавых щелчка, открыл дверь и растворил свою фигуру в холодном рассветном тумане, не подарив квартире ни единого нового шороха.
Сегодня в жизни златовласого вора происходило самое важное событие – он бросал своё поприще никем не оценённого фокусника. Считая от самого рождения в бедной семье Линдара, огромного государства в самом центре материка, все свои неполные девятнадцать лет Тим смотрел на мир глазами невидимки. Он значил для людей не больше, чем захудалый воробушек на крыше такой же захудалой пригородной лачуги. Он мог беспрепятственно смотреть людям в глаза, сновать между ними и брать их деньги, конечно. Даже если о нем и говорили, то лишь в общем, когда обнаруживали опустошенный кошелёк и проклинали всех воров вместе взятых – на большую честь Тим рассчитывать не мог. Даже от своих «коллег» он держался в стороне. Они были крысами и змеями – грызунами и пресмыкающимися, а Тим был птицей, пусть всего лишь маленьким воробушком, но именно птицей. И когда ночью его собратья по профессии, будь то акробаты, уличные скрипачи или простые карманники, прятались в тёмных подвалах или же выходили на более крупный промысел, маленький воробушек сидел где-нибудь на заброшенном чердаке, дрожал от холода и, задержав дыхание, смотрел на прекрасный развратный цветок – ночную столицу Мидгарда.
Несмотря на всю свою незначительность, жизнь свою Тим оберегал очень талантливо. Он воровал монеты только из грязного и речного золота, а украденные драгоценности продавал не у честных антикварщиков, которые могли засомневаться в том, что тяжелые золотые браслеты это наследие погибшей матери, а у тех, кто просто брал за свою бдительность небольшой процент. Вот только самому вышеуказанному хотелось вырваться из своей незначительности.
Мир, поделённый на касты можно сравнить с вращающимися кольцами. Несколько замкнутых кругов – один золотой и узкий, а другие по-шире и созданы из более дешевых металлов. Золотое кольцо трется о серебряное, становясь всё меньше, в то время как то другое, из-за полученных царапин, увеличивается и так дальше по бесконечной цепочке унижение. Вырваться и стать значимым намного труднее, чем пасть в глазах своих соратников.
Даже монеты, благодаря воле одного утонченного императора, имели кастовое распределение. В соответствии с законом более чем столетней давности, роза, главная монета западного государства Мидгарда, была четырёх видов: из грязного золота для низшего сословия, из речного золота для мелких ремесленников и зажиточных крестьян, из сусального солнечного золота для аристократической верхушки страны, ну монеты из белого золота чеканились для правящей ветви, так как собрание нескольких благородных металлов означает не менее благородное происхождение. Правда при всей мудрости этого закона не была взята в расчет важнейшая денежная деталь, а именно их оборот, захватывающий все слои общества.
Потому у простого вора из никому неизвестного рода была лишь невероятно красивая и дорогая сумка, которую он когда-то украл у кого-то из свиты самого асгардского посла, и возможность поразить.
•                                                             *                                                                   *
С центра Площади Снов поднялась крупная стайка белых голубей и организованно устремилась в торговые ряды. После них остались горстки перьев и тёплого запаха выпечки. Тим пригнулся, и несколько светлых попрошаек пролетело над его головой в тёмной листве. Он сидел на раскидистой ветви большой цветущей акации в самом центре просторной площади из каменных плит. Под его ногами сновали люди – в шелке, в хлопке, в парче ремесленных фартуках и прочем облачении своего сословия и ремесла. Тим внимательно смотрел на них, часто высовывая голову и проводя взглядом очередную диковинку. Все эти люди видели выгоду и ценных покупателей, но на длинноволосого воришку никто не смотрел, а он не требовал к себе внимания.
Купцы из Асгарда, самой западной страны материка Саола и соседки Мидгарда шли неторопливо, будто прирастая к земле на каждом шагу. Они ни с кем не сталкивались, ни перед кем не останавливались и никого не огибали, как глыба льда в океане – корабль, бесспорно, оснащен оружием, но встречи с ней может не пережить. Не зря Асгард получал половину своей прибыли от мореплавания. Мастера из горной Алайны, что находилась на северо-востоке материка, на длинном Ангельском хребте гор, казались просто смуглыми детьми в окружении восхищенной толпы кузнецов, ювелиров и камнетёсов Мидграда. Торговцы с Сиреневого архипелага носили длинные светлые волосы и кутались от непривычной жары в шифон. Их постоянно кто-то сбивал, ругал и обворовывал. Полу оглушённые, они с боготворением смотрели на непоколебимых асгардцев.
Площадь Снов – уникальное место, где можно купить и продать все, что есть и немножечко того, что существовать аж никак не может. Здесь собраны все самые уникальные экспонаты общества, привёзшие с собой все ведомые и неведомые категории товаров. Среди бесчисленных торговых лабиринтов можно найти не только то, что нужно, но и то, что у тебя уже было, так как главенствующую часть товара составляет контрабанда, скупленное краденое и краденая контрабанда.
Эта площадь – огромный рынок, которого нет ни в одном документе с печатью и подписью, но который живет, продает, покупает и обменивает сутки напролет. Когда у одних пекарей пустеют полки, другие тут же заполняют их горячими пирожками и буханками. А когда у одних контрабандистов начинает заканчиваться радужный жемчуг и редкие чернила с острова Аиза, их коллеги уже высаживаются в порту.
Тим оторвал взгляд от рыночной толпы, порылся в сумке и извлёк из-под шелковой подкладки несколько листков старого серого пергамента и графитную палочку, стёртую до половины своей длины. Закончив поиски, он уложил листки на сумку и взял графит между указательным и средним пальцем левой руки и только потом снова обратился к торговцам. Его глаза беспокойно метались между людей, останавливались на каком-нибудь удивительном лице. В эти мгновения зрачки карманника увеличивались, он начинал водить палочкой по воздуху, пачкая мокрые от напряжения ладони. Но уже через секунду он разочаровано отворачивался от незнакомца и шерстил людей в поисках нового лица, а графитный стержень рисовал невидимые зигзаги.
Он видел десятки лиц – красивых, будто вытесанных из скалы или же милых своей незавершенностью, с блестящими глазами, шелковыми волосами и мягкими улыбками. Но к этому обязательно прибавлялись маленькие линии злобы возле рта, морщинки презрения на носу, а лихорадочный взгляд выражал низменное желание корысти.
Утро столичного вора Тима начиналось здесь – на Площади Снов. Только тут он по-настоящему просыпался и осознавал всю гадость реального мира. Он уже несколько лет каждое утро усаживался на эту самую акацию, а когда она была еще молодой, пристраивался на акодском дубе возле западных ворот. Он сидел на дереве, ел краденые цукаты, все так же тряс графитной палочкой и ждал лицо, с которого нарисует портрет. Он мог сидеть часами, вплоть до вечера, пока не приходилось искать ночлег, и цукаты часто заканчивались, и рука блестела тёмно-серым. Но Тим знал, что найдет нужное ему лицо, а потом хватало десяти минут, чтобы набросать эскиз для портрета, собрать вещи и голодной невидимкой покинуть рыночную площадь.
На этот раз счастье подвернулось быстро. У счастья было лицо аланийца. Он выглядел, как исконный житель Ангельских вершин. Шелковые тёмные волосы, перетянутые алой лентой, были настолько ровными и гладкими, что солнце без помех отражалось в каштановом зеркале. А длина этих самых волос свидетельствовала о длительном пребывании в помещении, так как в горах сильный ветер и те, кто по жизни много времени проводят на воздухе, коротко стригутся. В его лице не было ничего низшего и иллюзорного, как если бы это был ребёнок. Восточный миндалевидный разрез медовых глаз, маленький красивый нос, идеальная форма алых губ, приятный ровный загар и взгляд настоящего горца – спокойного, уверенного в себе и испивавшего каждый момент жизни до дна. Под кожей бугрились рельефно выделанные мышцы, будто тело заранее подготовило для них место – недостаточно для кузнеца, но похвально для подмастерья.
Аланиец двигался с устойчивой грацией горного жителя, иногда бросая пару фраз между моряцкими байками, шедшего рядом, корабельного краснодеревщика из Асгарда. Подмастерье ровнял толпу безразличным взглядом, с профессиональной привычкой осматривая любое оружие и даже самое незначительное металлическое изделие вплоть до лошадиных подков. Даже самый маленький и тупой охотничий нож удостаивался тщательной проверки и объективной оценки. Но вряд ли муж молота, щипцов и наковальни сам удостаивался подобного внимания, как предмет ремесла.
Солнце медленно, но уверенно тянулось к зениту. Тим помнил мало случаев, когда ему так везло в рисовании. Но сегодня был особый день – удача и судьба карманника покидали его и он везде был новичком, а новичкам все же везет. Тим осматривал свою жертву с пристальным вниманием, так что глаза даже слезились от света и мельтешения пёстрой толпы вокруг горца. Он изучал походку, привычку поправлять хвост и приподнимать нижнюю губу при оценивании экипировки островитян. Вор смотрел в глаза цвета меда из цветков полей Алайны и всего хребта, на худые мозолистые руки и на тонкий ожог на плече. Тим подмечал всё, что было неважно. Истинная сущность человека в том, чего он не видит и, соответственно, не может изменить. Потому чем больше человек знает себя, тем больше он видит своих недостатков, тем меньше хочет их показывать и тем сильнее броня его характера.
Взгляд Тима проводил аланийца до ближайшей развилки прилавков и вернулся в приятный сумрак листьев акации, на пустой серый кусок пергамента. Глаза привыкали к темноте, а руки судорожно поправляли грифельную палочку. Вот овал лица, вот его контуры покрываются маленькими тёмными черточками и частично прикрываются формой волос, которые тут же темнеют под быстрыми грифельными движениями, оставляя только идеально белые блики. На уровне глаз появляются вмятинки висков, два миндалевидных разреза, а вокруг них небольшие тени под надбровные дуги и узкую переносицу. Линия рта немного неровна от лёгкой теплой улыбки. Крылья носа надо выделить сильнее, а возле волос нарисовать кусочек ленты, принесенный ветром сзади на плечо пару минут назад. Тим почти не смотрел на портрет и не пытался поправить уж слишком размашистые линии. Рука сама летала по листу, то там, то тут добавляя нужные штрихи. А он всё это уже видел, он всё это нарисовал. Каждое утро, каждый день и год. Где-то в глубине разума Тима, стоял большой дом из орешника, окруженный старыми яблонями. На всех поверхностях этого дома, даже на коньке крыши, валялись груды серого пергамента. На нём были портреты людей – все они были красивы или же имели внешность интересную и эмоциональную. Но все они когда-то врали, предавали и с безразличием смотрели на горе, которому могли помочь. И все они были покрыты пылью, что бы спрятать это «когда-то». Только в маленькой-маленькой комнатке на втором этаже, где не было ничего кроме высокой железной кровати и разноцветного аланийского фонарика на подоконнике, только пол этой комнатки аккуратно покрывало несколько сотен портретов людей, великих в своей сердечности и таланте жить с людьми или дарить этим людям больше, чем берут сами.
Поднимался южный зной. Редкие облачка спешили исчезнуть со столичного неба. Тим закончил эскиз, уронил пергамент на колени, а сам устало и со вздохом откинулся на шершавые извилистые ветви. Пара белых цветков акации упала на его лицо. Художник лениво снял их с носа, по очереди выпил нектар и остался доволен жизнью. Полежав еще пару минут, он собрал все живописные манатки и вытер руку от грифеля об штаны. Пора было выбираться вниз, к народу. Заканчивалось его личное утро и начинался общественный день.
Рыночный лабиринт – это особая система расположения людей в таком количестве, что логика и здравый смысл всегда остаются вытесненными за ворота. Чтобы не потеряться в этой системе и более того, найти нужного тебе человека, нужно обучаться с самого детства. Тим редко заходил за границы центра Площади Снов – негласно и незримо очерченного круга, где никакая торговля не велась. За границами этого круга мир менялся, а время становилось похожим на необъезженную лошадь. Когда же вор все-таки попадал в это безумное переплетение, то старался как можно быстрее найти то, что ему нужно. Благо это было не далеко.
Так и сегодня воробушек шустро проскочил сквозь толпу в один из северных рядов. Его разом окутали крики, стук металла, плеск воды, запах специй и чернил, прохлада и духота одновременно. Со всех сторон говорили люди – ему, друг другу, самим себе и своему товару, в том случае если товар был живым или падал им на голову. Тим проскользнул мимо старого сингхийца, что стоял один посреди дороги и о чем-то думал, повернул направо и забежал в маленький холодный магазинчик тканей.
Это было довольно большое помещение, но из-за вороха рулонов шифона, льна и парчи, здесь было весьма тесно, хоть и холодно. Комната была разделена надвое высокой деревянной ширмой с кожаными вставками. На второй части ателье висели готовая и раскроенная одежда и различные человекоподобные схемы на больших старых ватманах. Тут из-за ширмы выглянул молодой мужчина лет двадцати пяти. Его внешность представляла стандартную, но весьма непривычную исторически смесь аланийца и житель маленькой Сингхи, самой южной и маленькой страны материка Саола. Его карие глаза спокойно, но беспрестанно блестели, губы были большие и пухлые, а кожа слегка смугловата и покрыта двухдневной щетиной. Волосы портного были прямым комплиментам его чудаковатых родителей с самой южной и самой северной стран континента. Они были по-горному темными, но вились мелкими кудряшками, как у сингхийца.
Мужчина подошел к Тиму и на половину развёл руки в рукавах светлой рубашки.
- День небесный! Кого я увидел… Тимофей, сирота моя заграничная! Ты что опять скучал на дереве и рисовал всяких чудаков? – полуаланиец сказал это с чисто сингхийским выговором, а то есть на одном дыхании и с неожиданными переливами интонации.
Тим грустно, но искренне улыбнулся.
- День небесный! Я рад что ты об помнишь, Эльдир, потому что у меня к тебе будет одна просьба и если ты её выполнишь… Я не буду больше рисовать чудаков.
- Мои уши уже возле и ждут с нетерпением и надеждой на то, что я не должен буду рисовать ничего, кроме своих неоценённых костюмов.
- Мне нужно одеться как нормальный человек, не вызывающий подозрения у доблестной гвардии. Ну точнее, у её доблестной части.
- Да что ты такое говоришь, родной! Неужели ты собрался обокрасть дворец?
- Нет, Эльдир дело не в этом, - Тим усмехнулся привычной холодно-заботливой речи своего… друга – Я даже немного боюсь тебе сказать. Уж слишком это ты.
- Боишься, так давай выпьем. Ты наверно уже проголодался за этим своим рисованием. Проголодался ведь так? Иолла, Аилла! Принесите мне тот большой пирог, что только что пронесли мимо меня – громко оборвал Эльдир.
- Да, дело как раз в рисовании и дело очень серьёзное.
Из-за ширмы выбежали две девочки, десяти и одиннадцати лет, обе сёстры Эльдира, но чистокровные сингхийки – со светлыми с рыжинкой волосами, худенькими лицами и серо-голубыми глазами. Младшая несла большой горячий пирог, дуя на пирог перекидывая его на руках, а старшая бутылку вина и головку солёного сыра из овечьего молока. Не смотря на предупредительность и хрупкое телосложение затравленными они ничуть не выглядели.
Эльдир резко откинул руку назад, распахнув ладонь и девочки остановились, удивлённо смотря на посерьёзневшего брата. Тим решил, что их старший брат сейчас сморозит очередное милое предположение, но голос портного эго поразил.
- Я вас слушаю, Тимофей – проговорил Эльдир с ледяной строгостью и без всякой интонации.
- Ты чего?
- Сам же сказал, что очень серьёзно, ну вот я и серьёзен.
- Хорошо. Сегодня я уезжаю из одной столицу и отправляюсь в другую – я хочу связать с этими портретами свою жизнь и, возможно, поступить в Академию.
- Ой дурной…
- Это почему?
- Да кому ты там нужен в этой Академии. У тебя ни денег, ни имени, - постепенно сингхиец начинал злиться, а когда он злился то очень быстро находил больное место в собеседнике.
Тим исподлобья посмотрел на друга, как обиженный ребёнок, его губы начинали дрожать и он вскричал:
- Но я не хочу всю жизнь быть вором – и притих, ожидая наказания старшего.
- Не хочет… А кто спросит. Ты вор, а я портной, хотя учитывая, что всё это, это – Эльдир махнул руками вдоль полок с тканью – и даже это – сказал он, ткнув себя в солнечное сплетение – контрабанда, то я тоже – вор. Мы с рождения вне закона и не сажают нас только потому, что мы слишком ничтожны и не высовываемся из своих незаконных норок. И кровь у нас грязная, как и наши монеты. Вести честный образ жизни нам не по карману. Ай! – портной махнул рукой и ушел за ширму.
Маленькие сингхийки тут же ожили, подбежали к Тиму и начали запихивать свою ношу в шёлковою сумку. Тот не стал сильно перечить, но от вина все же отказался. Тут вернулся Эльдир, забрал Тима от сестёр и поволок на другую часть лавочки. Там он забрал у друга сумку, швырнув её куда-то, и вручил ворох одежды. Среди неё было две пары новых брюк, темных, узких, но удобных, четыре рубашки, одна шелковая с вышивкой и три льняные, лёгкий замшевый плащ с капюшоном и охотничьи высокие изящные сапоги на шнуровке из тонкого материала. Сапоги были неношеными, но лежали уже долго, а потому успели выцвести на солнце и приобрести и серый окрас.
- Давай быстрее, а то куда-нибудь опоздаешь – Эльдир быстро остывал.
Тиму не нужно было повторять дважды и уже через пять минут он прикидывал как бы поаккуратнее повесить сумку на плечо новой рубашки и думал о той одежде, что осталась в сумке и заберёт всё тепло и запах свежего пирога. Портной снова вывел его к рулонам ткани, к сёстрам.
- Чтоб мои глаза тебя таким запомнили и больше не видели – грустно и сердито проговорил Эльдир.
- Литидианис тоже был вором. Счастья тебе, друг. Ты в своем роде единственный – и как мой друг да и вообще во всех смыслах.
Друг немного растерялся от подобной теплоты и, насупившись, произнёс:
- Вино чего не взял… Ладно, и тебе тоже счастья… Или чего вам там желают, нормальным людям.
Тим уже развернулся к двери, как младшая из сестёр подбежала к нему.
- Подождите, дяденька – она порылась в карманах платья и протянула ему маленький полотняный мешочек – Подарок, вот.
Эльдир посмотрел на сестру.
- А ну не путай человека всяким бредом!
Тим улыбнулся.
- Да ладно, мне так редко подарки дарят, а тут целая куча. Прощай, Эльдир!
Тим быстро выскочил из магазина и отправился вдоль прилавков и лавочек. На душе у бывшего вора было ужасно, несмотря на то, что он стал бывшим. Дороги он не видел – глаза накрыла какая-то серая влажная пелена. На него то и дело кто-то натыкался, но вместо ругани в ушах Тима звучали милые причитания молодого сингхийца и редкие фразы его не по годам самостоятельных сестёр. Одиночество, ужасная штука – сначала ты убеждаешься, что один на всём свет, потом видишь обратное, но одиночество всё равно почему-то не уходит.
Пробираясь через толпу, Тим думал о столице Мидгарда, а его десятилетняя привычка обеспечивала своему хозяину нормальное проживание. Ноги в новых сапогах выхаживали ловкий танец, никого не задевая случая, а лишь налетая, дабы отвлечь. Тонкие обветренные пальцы водили по воздуху старясь удержать равновесие и невзначай касаясь кошельков, карманов и сумок. Главное для вора – не быть жадным. По крайней мере, для такого вора, как Тим. Если срезать кошелёк у какого-нибудь чиновника, а чиновники в столице, как известно, любят носить с собой сказочно крупные суммы, то поднимется никому не нужная буча и даже опасная для вора. А вот если у этого же самого чиновника позаимствовать пару – тройку роз, то никто ничего не узнает, а юный художник будет целую неделю нормально ужинать или же спать эту же неделю на постоялом дворе.
Но даже самая великая шумиха из-за украденного состояния императора Тима никогда не пугала, особенно сегодня. Воробушек руководствовался тем, что все эти чиновники, зажиточные купцы и даже император, когда-то были или могли быть милыми, добрыми, наивными детьми и, соответственно, у них были добрые лица, которые Тим мог бы нарисовать. Учитывая эту цепочку, даже самого сумасбродно толстосума с ужасным перегаром и не менее ужасным природным ароматом, нельзя было грабить до нитки.
А потому сегодня воробушек, в честь смены вида деятельности, оставил про себя памятку в кошельках дюжины асгардских купцов. В его сумке, в специальном кармане для монет, настолько плотном, что звона там не было в принципе, лежало неисчислимое количество латунных монеток и чуть больше тридцати роз – новых и сияющих. Спрашивается, зачем с такой, вполне приличной суммой оставаться в нищете. Но состояние человека крупными цифрами написано у него на лице, иногда, правда там ничего не написано, но в этом случае и так всё понятно. Не станет начальник императорской гвардии расплачиваться за кролика в соусе горсткой латунных, нет, он положит розу, получит сдачу и сдачу оставит на столе. Так же как и не будет карманник платить хозяину постоялого двора за роскошную комнату на пол-этажа двадцатью розами, даже если у него их сорок. Потому что карманник вообще не будет заказывать такую комнату, ну а про кролика и говорить нечего.
Он бродил по рядам несколько часов, прежде чем осознал, что потерялся. Походив еще с час, Тим набрёл на основной ряд и вскоре вышел через западные ворота, бросив прощальный взгляд на акодский дуб. За воротами начиналась небольшая истёртая до желтизны площадка, место различного вида попрошаек. Это тоже являлось своеобразной профессией среди представителей нижнего слоя общества.
Площадку Тим прошел быстро – немощные и нищие порой проявляли небывалое рвение с рукоприкладством.
Дальше был заброшенный парк. Когда-то он был главным садом императрицы, но та слишком быстро лишилась своего титула, а сад ежедневного полива и ухода. Но так как место для сада было выбрано удачно, он зарос, потом зацвёл и даже заплодоносил яблоками всех видов, обильно рассаженных в честь красоты и мудрости императрицы.
Пролезая через садовые заросли, Тим выписывал среди веток и кореньев странноватые пируэты, срывал яблоки и тут же их поедал. В конце сада находилась библиотека, подаренная императрице вместе с оным, но абсолютно не заброшенная, а просто переквалифицированная в какой-то мелочный архив, которым пренебрегали даже столь мелочные проверки.
Это высокое серое здание, покрытое вьюном и трещинами. Оно моложе многих великолепных летних дворцов и усадьб, но выглядит так, будто построено было во времена, что историки Сингхи называют Неведомой Эпохой.      
Тим подошел к высокому каменному ограждению вокруг архива и, подпрыгнув, начал взбираться вверх используя трещинки и выщербленные углубления в качестве опоры. Взобравшись, он первым делом поудобнее уселся и достал из сумки угощение Эльдира, вдыхая приятный аромат сдобы. У Тима с едой отношения всегда были неважны – он к ней не тянулся и она к нему не летела. А потому у него было всего два завтрака – утром и вечером и никому не было обидно.
Позавтракав, Тим спрыгнул с другой стороны забора и, не спеша, отправился к входу в здание. Проходя по ступеньках, он незаметно прошмыгнул мимо глуховатого охранника и попал огромный серый зал, пахнущий временем и мхом. Там он на минуту остановился и, разведя руки в стороны, прислушался к тяжелой пыльной тишине архива. Потом Тим быстрым рваным шагом отправился бродить среди стеллажей, невероятно пыльных и ненужных. Остановившись возле книжного шкафа, еще более пыльного и забытого, чем свои собратья, бывший вор внимательно окинул взглядом – корешки книг были покрыты толстым и липким слоем пыли, похожей на паутину, но Тим видел их еще тогда, когда на месте пыли можно было разглядеть антрацитовые буквы «Подробная История Нифхейма». Этот шкаф вмешал полное и несколько раз дополненное собрание самой ненужной книги во всей известной истории литературы. Нифхейм – материк севернее Саола, абсолютно неизведанный и холодный. А потому историки на протяжении нескольких веков выдумывали о нём самую ужасную и тёмную сказку из тех, что на ночь не рассказывают.
Тим потянулся, как бы готовясь к тяжелой работе, и достал тот из бесчисленных томов, что стоял ближе. Он опустил книжку страничками вниз, развёл края обложки в разные стороны и тщательно потряс. На пыльный пол упали уже знакомые листы серого пергамента с лицами редких и великих. Тим поставил книжку на место, собрал листы, бережно вытер их от пыли рукавом, сложил в стопку, потом вытер рукав и взял следующий том…
На старом осиновом столе возле пропыленного шкафа с историей лежал небольшой фолиант в обложке из деревянных пластинок, соединённых кожей. Тим заинтересованно взглянул на книжку. Он быстренько встряхнул последний пыльный фолиант, подровнял стопку из пергамента, сложил оную в сумку, заметно от этого потяжелевшую и отправился к столику. Деревянные пластинки обложки были профессионально выкрашены в редкую, безумно дорогую и, тем не менее, контрабандную изумрудную краску. Тим провел рукой по красиво рифлёному дереву, открыл книгу и глаза от изумления. Книга не открывалась даже на половину от своей поразительной новизны и более того, пахла чернилами! Вор пожал плечами и отправил находку в сумку.
 отзывы (4) 
Оценить:  +  (+5)   
03:49 09.07.13
Тимофей кинул взгляд на одинокое узенькое окошко, полуприкрытое одним из шкафов. Небо через него казалось мутным и тёмно-серым, будто предвещало грозу. Но даже через такое искажение было видно, что время близится к вечеру. Тим быстро закинул сумку на плечо и отправился по известным только ему делам.… Но так как сумке дела были неизвестны, она всей своей немалой тяжестью потянула хозяина вниз. Тот, пытаясь удержать равновесие, стукнулся бедром о стол. И потом, перехватив сумку рукой, все же куда-то отправился.
Выйдя из библиотеки и все также проскользнув мимо сторожа, Тим бесшумным галопом полетел обратно в парк. Пробираясь сквозь плодоносящие заросли, вор петлял, задумчиво останавливался возле некоторых деревьев и явно что-то искал. Вскоре он наткнулся на светлый, неглубоко засевший в землю камень, очевидно, вытащенный из водоема – его поверхность была гладкой, а форма овальной. Тим обрадовался камню если не как родной матери, то уж точно как какой-небудь близкой тётеньке. Он быстро обошел камушек, отодвинул длинную сухую ветку и ступил на небольшое пространство темного грунта, свободное от яблонь и этими самыми яблонями окруженное. Из-под грунта кое-где вылезала тоненькая желтенькая травка, росшая вопреки отсутствию света и воды, так как и то, и другое забирали деревья. Посреди всего этого находилось некое подобие клумбы, а точнее восьмиугольник вспаханной земли, аккуратно ограждённый такими же светлыми и гладкими камушками, как и их предшественник и утыканный тюльпанами Лита.
Это вид тюльпанов, известный только в низшем сословии и принесший оному немало прибыли. Эти цветы являются идеальной копией невероятно дорогого и редкого цветка Императорская Заря. Бутоны, достаточно большие даже для тюльпана, были полузакрыты. У лепестков был уникальный окрас – у сердцевидки они имели бледно-голубой окрас с золотистым оттенком, а на кончиках становились ярко-лазурными. Также на одном лепестке от сердцевидки отходила дымчатая алая линия, исчезавшая у середины лепестка. В отличие от своих высокородных побратимов, тюльпаны Лита почти не требовали ухода.
Тим поправил сумку, подошел к клумбе, присел и небольшим кортиком с причудливыми узорами на лезвии начал взрыхлять почву вокруг цветов. Закончив окапывать один тюльпан, он медленно вытянул его из земли вместе с луковицей, отряхнул, бережно положил возле себя и приступил к следующей жертве.
Занимаясь садовыми работами, Тим неосознанно складывал цветы вокруг себя, а потому закончив, оказался в окружении тюльпанов. Он аккуратно встал, чтобы не задеть плоды своего труда, устало потянулся и посмотрел вверх, на небо. А небо побледнело и закрылось маленькими пушистыми облачками, стараясь никоим образом не выказать того, что вечер уже близко.
Тимофей в спешке собрал тюльпаны в неровный букет, поправил сумку, которую так и не удосужился снять, и, кренясь то в одну, то в другую сторону, пролез под уже знакомой старой веткой, так как рук, которые могли бы её отодвинуть, у него не нашлось. Дальше Тим выбежал на центральную тропу сада, немного протоптанную и более-менее доступную для прохода, и устремился в противоположную от библиотеки сторону.
Пока Тим пробирался через заброшенный сад, на город Лео накатили сумерки. Солнце куда-то исчезло, а тихий жилой квартал, что находился возле сада, наполнился матовым светом аланийских бумажных фонариков в руках тех детей, что еще не позвали домой.
Зачарованный сумеречным затишьем, Тим приостановил шаг и теперь медленно брёл среди домов. Вечер отрезвлял сознание, смывал с лица липкую пелену дневного зноя и проблем и опьянял собственным напитком из музыки сверчков и ароматов ночных цветов. Вечер ставил вокруг человека некую сонную оболочку, через которую любые впечатления, будь то звуки, движения или запахи, доносились мягко, не затрагивая ничего, кроме обычного наблюдения и не вызывая никакой ответной реакции. Неважно спишь ты или нет – особое чудное ощущение сна все равно с тобой.
Жилой квартал медленно перетекал в торговый ряд: на домах все чаще стали появляться вывески и все реже на них стали встречаться такие представители быта, как сушащееся белье, висящие клумбы с фиалками и запахи мыла, жары и еды. К концу квартала все первые этажи домиков( у которых-то всего было два этажа) являлись мастерскими и лавочками одновременно.
Дальше начиналась мостовая. Вымощенная неотёсанными булыжниками, она сужалась к середине и потом вновь обретала прежнюю величину. Сам мост смотрелся крайне опасно – он был выгнут наподобие арки и не имел даже намека на перила.
Тим подошел к середине моста и посмотрел вниз. А внизу текла река Онорина. Этот огромный водный поток пересекал почти весь материк, появляясь на северо-западе и разделяясь на восток и запад. Но в первую столицу Мидгарда проникала лишь далекая тонкая ветвь Онорины. Протекая под мостом, на котором стоял бывший вор, она выходила за город и водопадом исчезала в красивом и до синевы прозрачном лесном озере.
Извилистый мост вел к Императорской крепости. Многие прошли бы и по раскалённым углям, лишь бы попасть в это здание на правах законного жителя, но Тим этого не требовалось. Он дошел до высоких крепостных стен, с которых так приятно спускать непрошеных гостей и выливать им на головы горячую смолу, бережно поправил тюльпаны и стал ждать.
Императорская крепость по сути является не только дворцом правителя, но и целым маленьким городком, в котором действуют абсолютно другие законы, правящих лиц там больше, чем подчинённых. Городок делится на две части: первая и вторая стены.
За первой стеной, которая собственно и является стеной крепости, находится низкая, широкая и совершенно круглая башня для слуг, высокие и стрельчатые башни придворного лекаря, историка и астронома, две конюшни, одна обширная для слуг и стражи, другая небольшая, но устроенная лучше первой – для всадников высшего света, в том числе императора. Также недалеко от башни лекаря была расположена казарма и башня шестиугольного стола гвардии.
За второй стеной находился императорский дворец, с парками, прекрасными мраморными фонтанами и грязной паутиной интриг, сплетен и расчетов придворных, да и самого правителя.
Пока солнце покидало свой пост светила, на замену ему приходили факелы, равномерно расставленные по стенам, белые слезливые свечи в канделябрах и пыльных подсвечниках на кедровых столиках дворца и начинающий разгораться огонек на беспорядочной куче хвороста на крыше башни для слуг. Этот яркий, но немного угнетающий огонь давал по-другому увидеть первую стену.
Три упомянутых башенки стояли к второй стене крепости ближе всех других строений. Они были бы тождественны, если не считать некоторых отличий: башенка историка, покрытая мхом тысячелетий, накренившись вниз и изредка роняя черепицу, заглядывала вглубь веков; башню лекаря обвивал виноград, настолько чудодейственный, что применения ему пока не нашлось; на жилище императорского астронома ничего не росло, но из южного окна спускалась прочная веревка – предсказатель не любил отвлекаться от созерцания небес ради каких-то ступенек.
Со стороны моста Первую стену крепости прорезали трое врат: массивные и высокие Официальные врата, покрытые грубыми металлическими узорами поверх гладкого дерева. Этот вход в крепость использовался как для официальных приемов высокопоставленных лиц, так и для и шествий самого императора и открывались Официальные врата только при помощи несуразного механизма и силы дежурных двух соседних сторожевых башен, что ровным кольцом прошивали всю Первую крепостную стену; двое других врат, сравнительно небольших, высотой в два человеческих роста, находились слева и справа от Официальных и потому приобрели в народе соответствующие названия. Правые врата являлись служебным выходом и входом для слуг, грузовых обозов с едой и прочих действий, что происходили в крепости каждый день и не требовали лишнего внимания. Левые врата были заперты всегда. Всегда когда на них останавливался посторонний взгляд, будь то стражник, рассеянная бледнолицая служанка или Советник Императора. Левые врата негласно использовались отравителями, разного рода наемниками, разведчиками и всеми теми, кто собирался незаконно нарушить покой мира подлунного.
Легонько облокотившись о крепостную стену в нескольких метрах от Правых ворот, Тим неосознанно касался пальцами сине-красных лепестков и смотрел в небо. Внезапно отрешившись от себя, от недавней спешки и намерений, он умиротворенно наблюдал за тем, как темнеют небеса, покрываясь кристалликами звезд. Он вдруг подумал, что где-то далеко, за Алайной, за Ангельским хребтом, этим каменным змеем Саола, самым жарким местом материка, вершины которого покрыты жемчужным снегом, за водной стихией, глубокой и тёмной до ультрамарина, в холодном неизведанном Нифхейме начинается новый день. И люди, а если не люди, то хотя бы бледные утренние цветы, с радостью и любовью тянут свои невзрачные лепестки навстречу солнцу.
Тим устало закрыл глаза и явственно представил перед собой подобную картину. Вместо раскалённой каменной кладки под его ногами оказалась черная, затвердевшая от холода почва, прорезанная изумрудными травинками, а на них… Тим провёл по зелени, ощутив на руке нечто холодное липкое и быстро тающее… Иней, необычайной редкости явление в тёплом до духоты Мидгарде, но на севере любая капелька утренней росы, что так любит приятно холодить ноги, превращается в подобную вязкую изморозь. Видение становилось всё реальнее и вот уже Тим чувствует спиной не Первую стену Императорской крепости, а широкий ствол старого тёмного дуба, что, не смотря на свой возраст, еще имеет кое-какие планы на будущую весну. Вот бывший вор раз за разом ощущает пощечины морозного утреннего воздуха лишенного хитросплетений дневных ароматов. Вот он слышит, как по заиндевевшей почве стучат неподкованные копыта громадного вороного коня, что бежит явно в сторону художника, вот конь принюхивается к холодному воздуху и выдыхает, испуская из ноздрей две струи белого пара, но Тим этого, конечно же, не видит, он уже открыл глаза и дышит тёплым прожаренным воздухом столицы, убеждаясь в том, что игра разума остается всего лишь игрой разума.      
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (+3)   
06:14 29.07.13
Правые врата открылись, рывком выпуская сыроватый запах крепости и две телеги, сцепленные вместе, с запряженными в них светлыми, в тёмных яблоках, лошадьми и управляемые хмурым повозчиком, высоким широкоплечим линдарцем с длинной русой косой и вислыми рыжими усами. Тим встрепенулся, кинул быстрый взгляд на лошадей и отправился к телегам, на ходу поправляя вечно мешающие, длинные волосы.      
На телегах сидели юноши и мужчины, от пятнадцати и до тридцати лет, все коротко стриженные, в одинаковых плащах из плотного зелёного сукна. Это были бывшие новобранцы с различных городков и селений всего Мидгарда, а теперь один из взводов Гвардии Тверди, что дал присягу оберегать земли империи и тех, кто на них работает. Для защиты императора существовала Гвардия Небес и её строжайшие клятвы верности. На краю первой телеги, свесив одну ногу, а другую поставив на деревянный бортик, сидел мужчина неопределённого возраста. Его можно была принять за ровесника Тимофея, но Тим знал, что это двадцатидевятилетний Рид, каптенармус роты Гвардии и тот, от кого зависела недалекая судьба бывшего вора.
Рид, повернувшись к повозчику, обсуждал с оным лабиринт тайных военных путей в Линдаре – ни один, ни другой не знали ничего наверняка, но каждый имел свою точку зрения. Почувствовав взгляд Тима, сержант обернулся и тот увидел три широких белых шрама на смуглом лице Рида. Они напомнили Тиму о тиграх с каких-то северных островов, которых он видел четыре года назад на Площади Снов. Помнится, тогда полосатые кошки здорово напугали его своим рычанием…
От раздумий Тима отвлекла жилистая рука Рида, опустившаяся к тюльпанам в просительно-повелительном жесте. Тимофей приблизился к телеге и, ловко оттолкнувшись от колеса, оказался среди гвардейцев, заставив каптенармуса снова поворачиваться и лишиться своей вальяжной позы.
- Мы же договаривались – ты приносишь тюльпаны, а я разрешаю тебе доехать до ближайшего города – сказал одними губами заведующий амуницией и оружием.
- Я принес, а когда, с твоего позволения, естественно, я доеду до города, то отдам цветы – они к тому времени не увянут – быстро ответил Тим, осмотрел гвардейца и, убедившись, что тот ему верит и не будет менять условия, поинтересовался:
- А зачем тебе столько тюльпанов?
Рид в ответ скривился и окинул взглядом свой взвод, ни на ком не задерживаясь, но было ясно, что каптенармус знает достаточно о каждом:
- В Гвардии Тверди, как ты знаешь, весьма свободные правила и ни от титулов, ни от любви отрекаться не надо. Так вот эти гвардейцы впервые за последний год увидят родной дом. А дома их ждут матери, сёстры, жены и, возможно, дочери. Так почему бы не подарить любимой женщине прекрасный столичный цветок? – бесцветно проговорил Рид, все также осматривая взвод, внезапно вперил свой серый птичий взгляд в Тима, а через пару секунд наблюдал мелькающие дома, что по мере отдаления от крепости становились всё старее и все больше тянулись к земле – ладно, цветы потом отдашь, а сейчас ищи себе место. Тут не так свободно, как тебе кажется.
Тим моргнул, посмотрел на тюльпаны, а потом на дома – он и не заметил, как телега снова тронулась. Аккуратно придерживая тяжелую сумку, художник пробрался между гвардейцев и устроился в противоположном от Рида углу телеги, устроив сумку на коленях, а цветы положив возле себя. Тюльпаны Лита обладали великолепной особенностью своих тепличных родственников – они могли обходиться без воды несколько дней, пребывая в «выкопанном» состоянии.
Тимофей откинулся на бортик и снова ввел себя в то отрешенное состояние, в котором находился у Первой стены. Он смотрел на синее бархатное небо и ждал, когда странное чуждое видение морозного утра снова его отыщет. Это было похоже на то, как иной человек пытается заснуть, чтобы снова увидеть сон, где у него нет крепкой семьи и мирной жизни, которой он так гордится, а где каждая минута его свободной жизни – приключение, опасность и азарт игры со смертью. Тим немного откинулся на бортик телеги и стал наблюдать за звездами, силясь свести их в созвездие. Сначала ничего не получалось, звезды метались по небу одинаковыми светлячками, а только художник успевал соединить несколько этих светлячков вместе, как они ехидно удирали за исчезавшую за телегой даль и даже, кажется, махали крылышками. Тим оторвался от тёмного небосвода, поморгал заболевшими от напряжения глазами и на несколько секунда прикрыл их, чтобы потом снова приступить к своему странному занятию.
Вдруг в глаза начало что-то нещадно бить и перед взглядом закрытых век начали расплываться пурпурные пятна. Тим открыл глаза и увидел алое рассветное солнце, что качалось над безликой линией горизонта. Внезапно эта самая линия дёрнулась, оторвалась от земли и превратилась в жилистое запястье каптенармуса Рида. Чуть погодя к запястью прибавилась широкая плоская ладонь, рука в целом, хриплый ровный голос и спина с военной выправкой, загораживающая солнце.
- С добрым утром. Мы приехали, - сказал Рид так, что определить какое из событий, утро или остановка, являлось для него существенным, было невозможно.
Тим сонно провёл рукой по лицу, обнаружил на лице капюшон зелёного гвардейского плаща и осознанно взглянул на сержанта:
- То есть мы всю ночь ехали до ближайшего от Леонардо города?
Рид устало посмотрел на Тима, заставив бывшего вора почувствовать себя единственным, кто спал прошедшей ночью, и поинтересовался:
- Ты точно в Мидгарде десять лет живешь, а? – и, вдохнув воздух с ароматом нагретой солнцем земли, начал объяснять – Лео находится в плотном кольце особняков аристократии, через которые мы собственно и петляли до самого рассвета и до ближайшего города.
- А-а… А почему на мне плащ? Вы заботливо накрыли меня, пока я спал?
- Именно, - хмыкнул Рид – мы заботились о том, чтобы скучающие в пригороде вельможе не настучали Братству, что их гвардейцы перевозят на казенных телегах всякий сброд.
Тимофей, аккуратно скомкав плащ и вернув его, сдержанно потянулся и осмотрел свою персону.
- Рид, а где тюльпаны?
Каптенармус развернулся к Тиму, секунду смотрел на художника, что-то вспоминая и, скосив взгляд на горизонт, ответил:
- Я их уже ребятам раздал.… А ты свободен - Рид снова развернулся в противоположную от Тимофея сторону, давая понять, что в нем не нуждаются.
Бывший вор, поправив взлохмаченные золотистые волосы, спрыгнул с телеги и, неловко ступая затёкшими ногами по земле, огляделся вокруг себя и обратился к телеге:
- Рид… - телега проигнорировала Тима, зато спина сидящего на ней гвардейца заметно дернулась. Тим постояв какое-то время на, все еще болящих, ногах, снова подал голос – Это последний вопрос, - и все так же не получив ответа, продолжил - Можно? А где тут город?
Каптенармус резко соскочил с телеги, обогнул эту самую телегу вместе с Тимом, прошел метров двадцать и остановился, указывая рукой куда-то вперед со словом:
- Теон.
Художник подошел к Риду и посмотрел вниз, на открывшийся перед ним вид. В шаге от сержанта и бывшего вора начинался длинный обрыв. Почва под ним выравнивалась при незаметном подъеме, а с трёх сторон к городу была возведена низкая неровная стена, и потому в город можно было пройти с уверенностью в своей безопасности. Слева от Тима находились одни из трёх ворот в город, за которыми проходили три длинных полукруглых торговых ряда, что своей окраской походили на свежие царапины. Четвертый такой же ряд состоял уже из жилых домов. Дома здесь были построены по одному типу – хрупкие на вид, высокие, с большими ухоженными садами, общими на несколько соседей. На правом краю города обрыв был невероятно крутым и занимал много места и потому, в нем было выкопано с десяток широких ступеней вспаханного грунта, укрытого под плодовыми деревьям и упавшими плодами. У ступеней были разбросаны такие же высокие домики, но уже без больших садов, ограниченные несколькими грядками на каждый. Ближе к центру, домики смешивались, усредняя размер садов. А потом светлая неглубокая ветвь Дамаска, центральной реки Саола, названной в честь кузнецов, что селились когда-то на её берегах, разрывала город на две половины. Реку, в свою очередь прорывали массивные водяные мельницы (возле каждой мельницы стоял домик с садом, немного затопленным речной водой). На другой половине города находились все его главные здания, такие как группка зданий магистрата с внутренним двором, высокая стройная башенка то ли лекаря, то ли астронома, то ли историка и несколько известных торговых домов.
Внезапно рассвет был ослеплен светящимися полосами, что-то прогремело и грянул тёплый летний ливень. На обрыве, в свете молний виднелись две тёмных фигурки. Одна, более высокая, быстро устремилась к телеге, что была неподалеку и, немного пообщавшись с фигурками, что сидели в оной, укатила в неизвестность. А та другая небольшая фигурка, силуэт с прилипшими к голове и плечам влажными волосами, осталась на месте, вдыхая воздух с потрясающе чистым ароматом дождя до боли в легких.
Город Теон уже привык к дождю. Он каждое утро тянул свои стрельчатые своды навстречу низким тучам, желая хотя бы башнями увидеть столь родной и далекий рассвет.
Но в данный момент Теон, со своими иглами башен и садами, напоминал ежа, кое-где покрытого мхом.
(Эта рукопись является концом первой или же вступительной части)
 отзывы (3) 
Оценить:  +  (0)   
07:42 06.08.13
                                                                         Часть вторая
Глава первая. Одна ночь из жизни астронома
На теплом, покрытом узорами рек, материке Саоле ночь почти на две трети больше дня, но звезды, эти большие кусочки солнца, как полагают жители материка, вносят в ночную темень свет и одухотворение. В каждой стране, да что там, в каждом городе ночное время, которого для сна чрезвычайно много, используют по-своему и с разной пользой.
В Ассине, Вальдене и Эльгине, трех крупнейших портовых городах Асгарда, после небольшого пятичасового сна, арматоры и плотники занимаются осмотром и починкой кораблей, прибывших в бухты поздно вечером. В Леонардо, первой столице Мидгарда, вельможи императорского двора меняют легкие прохладные одеяния на яркие наряды, что изобилуют перьями и самоцветами в дорогих оправах. А различные уличные артисты (настоящие артисты, а не те, что разыгрывают представление, пока их напарники грабят зевак), от начинающих мимов до странствующих менестрелей, меняют наряды на более зрелищные и отправляются веселить и восхищать вельмож, что уже успели немного остыть от последних дворцовых сплетен.
В Теоне, ближайшем на север от Леонардо городке, ночью происходит ночная ярмарка и те мастера, что не успели распродать все свои работы под солнечным светом, делают это под светом звездным. Ну, а те же, кто все успел и получил заказы, закрывают ставни в своих маленьких уютных норках-мастерских и, счастливо ворча, отдаются созиданию.
Вот и сейчас, юго-восточные окрестности Теона, где находились три длинных торговых ряда, наполнялись толпой выспавшихся людей, готовых потратить свои деньги. Те, кто честным способом были готовы сделать эти деньги своими, уже ждали, посылая улыбки из-за одинаковых ясеневых прилавков с разным содержимым. За одним из таких прилавков бегал невысокий мужчина лет сорока. Можно было, конечно, решить, что он намного старше, но если присмотреться, то становилось понятно, что седые волоски среди его растрепанной вороной шевелюры - всего лишь россыпь белоснежной муки. А мужчина меж тем метался за полупустым прилавком и, охая, раскладывал по его поверхности маленькие ароматные булочки, светлые зерновые лепешки, золотистые круглые буханки хлеба и прочую сдобу. Иногда тот забегал в маленький, сложенный из бревен домик позади себя, подбегал к белой монолитной печи, брал в руки прислоненный к стене ухват и доставал из печи металлический лист с новой партией выпечки и с помощью большого куска льна переносил выпечку на прилавок. В один из таких заходов, пекарь (а это был именно он), раскладывая свежие лимонные пироги, услышал обращенный к нему голос:
- Помочь вам? - мужчина удивленно поднял голову, немного приостановив спешку, и увидел высокую худую девушку с густой копной персиково-рыжих завитушек на голове. Заметив, что её услышали, девушка заискрила на улыбкой усталом лице и сощурила, давно плещущие, улыбкой глаза. У пекаря закралось впечатление, будто девушка действительно рада его видеть. Он окинул взглядом гостью ярмарки, попросил её повторить, что она сказала и, довольно удостоверившись в том, что у сингхийцев действительно нет акцента, быстро кивнул, приглашающе махая рукой на прилавок, и снова скрылся в своей маленькой пекарне.
Незнакомка закатала серые рукава своей рубашки и принялась раскладывать сдобу. Пекарь тем временем принес последнюю партию и стал искать глазами возможных покупателей, но тут заметил семью асгардцев, что явно направлялась к его прилавку. Это была молодая пара с тремя одинаковыми девочками лет восьми. Все были, как один, высокие и светловолосые. Торговец, на всякий случай, еще раз взглянул на свою незваную помощницу, а потом с улыбкой обратился к подошедшим покупателям:
- Ночь небесная! Что желаете?
Ответила светловолосая женщина. Поправив безупречно ровный локон за ухо, она длинными пальцами указала на хлеб и спросила:
- И давно испекли?
Пекарь нахмурился, взглянул на рыжеволосую и, проклиная холодную прямолинейность асгардцев, ответил:
- Сегодня утром. Но они все еще теплые, - дальше все пошло очень быстро: асгардка, снова поправив волосы, купила лимонный пирог, кинув на ясеневую поверхность новенькую розу - лимоны и блюда с ними невероятно ценились. Потом подошли несколько местных жителей, которых пекарь хорошо знал - они перекидывались друг с другом парой фраз и обязательно что-то покупали. Подошел какой-то чиновник из магистратуры - пекарь вился вокруг него, обдавая запахом свежей выпечки. И все это время девушка с персиково-рыжими волосами все так же стояла за прилавком, чуть сбоку от торговца и наблюдала за ним со вниманием и беспокойством.
Когда торговые ряды начали пустеть и пекарь довольным взглядом окинул прилавок, на котором остались лишь крошки и пара подгоревших булочек, девушка будто отмерла и тут же накинулась на торговца:
- Почему вы так сделали? - закричала она на мужчину. Тот удивленно обернулся на незнакомку, вспомнив о существовании оной.
- А что я сделал?
- Вы сказали всем, что выпечка утренняя!
- Ну, а что мне надо было сказать? Что я все только что спек?
- Да!
- Зачем же, я не привык врать своим покупателям.
- Но ведь соврали - вы все испекли прямо перед ярмаркой!
Пекарь устало посмотрел на кричащую девушку и прошептал:
- Тише…
Она, как ни странно, услышала мужчину и, понизив голос, прошептала:
- Так зачем вы это сделали?
Торговец раздраженно посмотрел на девушку.
- А тебе какая разница? И вообще, кто ты такая… - он устало махнул рукой в знак прощания и отправился в пекарню.
- Ливейн.
Мужчину остановил спокойный голос взрослой женщины, абсолютного непохожего на ту, что была у него за спиной. Пекарь развернулся и посмотрел на незнакомку. Та снова улыбнулась, став той, кем была пару минут назад, протянула тонкую бледную руку, с веснушками до пальцев и выпирающей у запястья костью и произнесла по-другому, на распев:
- Ливейн, - девушка пожала руку пекарю и тут… - ну, так вы расскажете, почему так сделали?
Мужчина вздохнул, ответил на рукопожатие и на знакомство:
- Донат. Объясни мне кто ты и я отведу тебя домой. Твоим родителям это явно не впервой - Донат, очевидно, принял свою новую знакомую за душевнобольную.
- Мои родители живут на другой части материка, я - Ливейн, а также - девушка задумчиво посмотрела на торговца и выговорила на одном дыхании, как нечто давно заученное - ваш астроном, историк, лекарь и еще кое-кто.
Донат посмотрел на предполагаемую душевнобольную с сомнением и каплей удивления.
- Я помню нашего городского лекаря. Ты на него не тянешь, девочка. Это был худой старик с длинной бородой желтоватой и глазками, такими ма-аленькими и птичьими, тоже желтоватыми. И старик этот…
- …скончался от удара молнией под вон той акацией ровно год назад - хладнокровно заявила девушка, прямой рукой указывая куда-то влево от себя.
Донат послушно повернул голову и увидел вдалеке очертания корявого низкого деревца в ореоле звездного света. Пекарь тут же развернулся и посмотрел на Ливейн взглядом внимательным, будто только что ему не мельком показали могилу смутно знакомого человека, а перечислили все хвори родной бабушки. Он видел перед собой уже не странноватую девчушку, а взрослую женщину, присланную самой Академией, и еще он ошибался…
Ливейн негромко топнула ногой, привлекая внимание пекаря, и вмиг разрушила образ взрослой женщины:
- Ну-у, так вы мне уже что-нибудь объясните? Я не отстану, не надейтесь!
Торговец немного отклонил голову назад, будто сравнивая две сущности своей новой знакомой, не в силах совместить их вместе, прикрыл на секунду серые глаза и, открыв их быстро ответил:
- Если сказать покупателю нечто не совсем для него выгодное, то это будет похоже на правду. Ну а если сказать правду, то это будет похоже на доверие. Если же я доверяю покупателю, то и покупатель может верить, что я не сбагрю ему какую-то подгоревшую гадость, - после этот фразы Донат кинул недолгий взгляд на темные от гари булочки, одиноко лежащие на прилавке - кстати, возьми булочки - заслужила.
Ливейн хитро улыбнулась.
- Я себе раньше взяла - сказала она, доставая из карманов дорожным штанов ароматную выпечку - так что это - девушка взглядом указала на прилавок - ваша доля, - и, заметив, что Донат нахмурился, добавила - ну ладно, я пойду. Было приятно пообщаться, хоть мне и не все понятно… - Ливейн задумалась, что-то просчитывая в уме - но, думаю, послезавтра вы мне все объясните. До встречи! - выкрикнула девушка уже в нескольких метрах от прилавка.
Оставив позади недоумевающего пекаря протирать прилавок от крошек, юный городской астроном отправилась домой сквозь темноту, разбавленную звездным светом.
Бесшумно, чтобы не пугать замешкавшихся торговцев, Ливейн проскользнула мимо пустых и полупустых прилавков второго торгового ряда и, обогнув третий ряд, отправилась на северо-восток города, через сумбурное тожество домов-башенок.
Башенки эти были, действительно, до странности одинаковыми и еще не один житель Теона не решился, что-либо изменить в своем жилище. Год за год в этих высоких узких домиках, окруженных пышным садом, жили счастливые семьи. Здесь же вместе с ними жили их дети, внуки, сестры с семьями и внучатые племянники, так как никто не знал, как построить точно такой высокий домик, с высокими окошками. А жить в домике, не похожем на башенку негласно считалось плохой приметой. К тому времени как в каком-нибудь домике внуки начинали заводить семьи, не похоронив прадедушек, а внучатые племянники, совсем обнаглев, начинали приглашать пожить дома близких друзей и дальних родственников… Нет, конечно, если такое и случалось, то никак не чаще чем когда какой-то другой домик полностью освобождался от владельцев.
Пройдя через шумные жилые ряды, Ливейн оказалась в нескольких десятках шагов от реки. Эта была тонкая ветвь одной из крупнейших на материке реки - Дамаска. Девушка подошла ближе и левой ногой внезапно почувствовала холод. Ливейн кинула грустный взгляд на залатанные истертые лодочки - обувь давно уже надо было заменить, но большая часть жалования откладывалась на новый телескоп, а меньшей части из получаемых денег хватало лишь на еду, недорогие чернила и некоторые мелочи, необходимые в работе лекаря.
Пройдя пару километров против течения, Ливейн, или же Вей как когда-то называла ей мама, остановилась у новенького дубового мостика, минут десять прислушивалась то ли к оглушающему и в тоже время тихому пению сверчков, то ли к сонной роботе водяной мельницы, то ли к тишине ночного времени, разбавленной тысячами звуков и потом быстро перебежала на ту сторону реки и города. Теперь Вей была всего в сотне шагов от Ученой Башни Теона, от её Башни.
Но вместо положенной сотни, девушке пришлось намотать пару тысяч шагов, так как звездный и лунный свет перегородили тучи, а найти дорогу во мраке, скрадывающем очертания, было не так уж и просто. Даже если дорога вела к месту, которое Ливейн уже как год именовала домом. Но вот, оторвавшись наконец-то от здания суда, что появлялось перед ней уже раз в пятый, Вей увидела родные очертания дома.
Ученая Башня, что сотню лет была небольшим замком, жилищем носителей научной тайны, местом легенд и страшных сказок, теперь являлось просто маленькой башней с маленьким хлевом с левой стороны.
Внезапно Вей подняла голову, по-кошачьи сощурив глаза, всмотрелась в однотонное темное небо и с неожиданной скоростью побежала к приоткрытым дверям хлева. Там она остановилась в проеме, успокаиваясь, села на пол, облокотившись затылком о дверной косяк, и закрыла глаза, рукой убирая с глаз мелкие солнечные кудряшки. Через минуту начался ливень с грозой. Ливейн осмотрела хлев, чьи очертания на краткие моменты вспыхивали в грозовых отблесках. На потолке была постоянная полоска света - в крыше была проделана дверь и сейчас она была не заперта, а через щель были видны разбушевавшиеся небеса. Девушка снова закрыла глаза. Это место стояло перед её взглядом в любой момент, уж слишком много хлопот оно принесло. Все предшественники Ливейн заводили в хлеве ездовых животных или же тех, кто давал хоть какую-то еду. Вей же просто не успела. Девушка уселась поудобнее и, прижав худые колени к животу, нырнула в заболоченный омут воспоминаний. Двести сорок дюжин дней назад в этот самый хлев пожаловали первые гости…
Было позднее утро Летнего периода. Золотого периода, то есть осени, в том году так и не дождались. Ливейн уже больше пяти дюжин дней работала астрономом в маленьком городке Теоне. То, что Академия Небесная после четырех лет непостоянного обучения отправила Вей в свободной плавание, очень льстило девушке. Проснулась она сегодня раньше обычного - что такое десять часов утра для человека, который всю ночь наблюдал за звездным небом? Ни громкий стук в окно, ни пинки об дверь не разбудили девушку. Но когда ветерок принес в окно звонкий детский вопль «Госпожа историк!», Ливейн, бледная и в холодном поту резко села в кровати.
Оказалось, вопль принадлежал посыльному из магистрального суда.
Когда Вей привела себя в порядок, поборола зевоту, больше похожую на оскал горного ящера, спустилась на первый этаж своей Башни и открыла дверь из молодого орешника, то увидела маленького темноволосого мальчишку, что всю дорогу до магистратуры звал её не иначе как «Госпожа историк».
В суде девушка пробыла до вечера - там проходило длительное слушание по делу Виля, убийцы рогатого скота, что орудовал в Теоне уже не первый год. Естественно, такое масштабное событие должно был быть упомянутым в городской летописи. А потому Вей весь день наблюдала за разбирательством каждого отдельно взятого убийства безвинной животинки, запоминала различные моменты и делала лишь ей одной понятные заметки на казенном пергаменте.
Вырвавшись из липких лапок свидетелей, что тоже хотели быть упомянутыми в летописи, Ливейн под покровом наступающей ночи отправилась домой. Пробежав по узкой мощеной тропинке, что вела от забора до Ученой Башни, Ливейн оказалась на первом этаже своего дома.
Всего в башне было семь этажей, но только четыре из них были пригодны для жизни. Башня была узкой, и этажи можно было воспринимать как комнаты, соединённые тонкой винтовой лесенкой. На первом этаже было холодно, а камином на этом этаже Вей не пользовалась, потому первый этаж на время Зимнего периода становился внутренним двориком. На втором этаже находилась приемная. Здесь в понедельник и четверг топтались больные, тяжелораненые, те, кто хотели узнать мысли ученого по поводу следующего урожая или же хотели попасть в городскую летопись. На этом этаже не было ничего кроме стола, двух стульев грубой работы и высоких окон, завешенных шторами. Так как все более-менее нужное и ценное в приемной Ливейн становилось разбитым или же украденным.
Третий этаж являлся рабочим местом Ливейн. Четвёртый этаж был спальней. На его деревянном полу находилась высокая кровать с льняным балдахином и десятком разнообразных подушек.
Когда Вей, закончив все домашние дела, добралась по лесенке до четвертого этажа и, не раздеваясь, легла спать, время близилось к полуночи.
Девушка с закрытыми глазами лежала на мягкой перине, худыми пальцами комкала одеяло, но заснуть не могла. Перед глазами все кружились бедные овечки, коровки и аланийские козочки с ножевыми ранениями и лицо Виля, умиротворенное, с асгардскими чертами. Когда же Вей погрузилась в дрему, жаркую и тягучую, как смола, то девушке начали чудиться различные звуки во дворе. Смирившись с тем, что сна не будет, Ливейн подложила руки под голову и, не открывая глаз, прислушалась, сосредоточив свое сознание на звуковых ощущениях: звуки были настоящими и, более того, доносились они не со двора, а именно из хлева. Решив, что источник звуков - вор, девушка успокоилась. В хлеве, кроме прошлогоднего сена, воровать было нечего, а в Башню попасть было гораздо труднее.
Но совесть и воображение, обычно скрытые под скептическим хладнокровием ученого, за минуту подняли девушку с постели. И вот Ливейн уже поджигает свечу от камина и достает из узкого платяного шкафа линдарский арбалет.
Аккуратно спустившись по винтовой лесенке, с массивным подсвечником в одной руке и мужским арбалетом в другой, Вей по узкой знакомой тропинке вбежала в хлев. Быстро тающая, свеча выхватывала из мрака только маленький овал света, скорее мешая, нежели помогая видеть. Вот в лицо девушке ударил теплый поток воздуха с запахом птиц, огонек свечи ярким лезвием взвился вверх и погас, оставив тонкую закорючку дыма. В то же мгновение хлев озарил мягкий лазурный свет. К такому свету глаза быстро привыкают и вскоре Вей увидела его источник - цветы, похожие на герберы. А цветы эти держали в руках ангелы...
 отзывы (4) 
Оценить:  +  (+2)   
06:23 16.08.13