Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Поэзия и драматургия » Философская лирика »

Некрополь Еретиков

Посвящается живым, умеющим смотреть в себя и видеть на просвет - небо.
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
11:31 15.05.11
ОДИНОКАЯ ЦЕСАРКА

В заброшенных мастерских
живет одинокая цесарка,
Цезарь на развалинах своего Рима.
Она гордо вышагивает
среди бурьяна и мусорных куч,
будто видит железные легионы,
выстроившиеся перед галльским походом.
Она попала в ржавую металлическую сеть,
но держится так, с таким достоинством,
будто завтра точно захватит весь мир…
Но пока цесарка подхватывает
с земли червяка,
и он, съедаемый,
осознаёт себя частицей Империи….
Бурьян захватил ее маленький
пестренький мир.
В полусгнившей беседке цесарка спит,
спрятав голову под крыло.
Она пьет дождь
и ест горькие зерна травы.
Цесарке снятся пестрые сны,
в которых она летает
над этой горькой землей,
и под ее крылом не железная ржавая сеть,
а пушистый выводок трогательных птенцов,
которым она расскажет про Город всех Городов,
куда все дороги приводят таких, как она,
где каждому есть свое место,
свой уголок.
Одинокая цесарка в заброшенных мастерских.



ДВОРНИК С УТРА
Юрию Наумову

На хребтах фонарей раскачались тревожные птицы рассвета.
Дежурный трамвайный вагон принимает удар на себя.
Из-под ног поднимается, лезет дурная планета,
выходя из себя, обнажая слои и края.

В перепутанном мире кричат оголтелые птицы
и осколки ночных разговоров дворник пихает в ведро.
Он стоит на окраине и кому-то неистово снится –
с красным носом морковным, с ключами от райских ворот.

А над ним занимается радуга и полыхают оркестры.
Он задумчив с похмелья, слеза на небритой щеке.
Десять тысяч столетий он не двинется с лобного места,
потому что беседует с ветром и молчит на любом языке.

Где заветные лавочки ждут седоков у подъездов,
Росинанты окраин для старушек с беззубой судьбой –
все песочницы ломятся от кандидатов в женихи и невесты,
а печального дворника с матом опять волокут на вечный покой.

Но когда наступает очередное кромешное утро –
тут как тут он, и радуги бьют из его рукавов.
Он похмельно-счастливо ключами гремит поминутно,
открывая всеми забытые двери давно снесенных домов.

И пока он стоит - снеговик, уцелевший до лета -
и баюкает время в волосатом своем кулаке –
ничего не случится… Дурацкая наша планета
провернется опять, словно ключ в заржавелом замке.


ДУМКА О ЧУМАЦКОМ ШЛЯХЕ

Серебристый хвост ящерки-узкоколейки
извивается,
небом оборван у самого края…
Музыка пятится,
перелесками отступая.
Знакомое дребезжание
невидимых крыльев стрекозьих.
Сутолочный танец пыли
в замедленной съемке,
в равномерном движении стада,
где через край горизонта
сумка пастушья
наполнена преданиями Кочевья
о том,
как приходит Предтеча,
и как
плотничьи руки
познают свое ремесло…
Ветер приносит дымное семя Кочевья,
когда народы свиваются
в недорассказанный эпос,
когда обрываются струны
деревьев лесополосных.
Лишь груды развалин, как груди,
курганы
вскармливают грядущих
ищущих и идущих…
Песок – продолженье руки,
соль – ее основанье.
Соленые слезы – основа любого Похода.
Основа Чумацкого Шляха,
что млечно и слезно
стекает дорогой
к изголовью этого мира.
Кузнечик – слепой бандурист,
идущий за хлопцем,
наигрывает родниковую песню
и буйволов поит усталых.
Ковыль прорастет сквозь кочевника,
станет
копьем его, думкой
и песней Великой Равнины,
где окна – следы от копыт –
прозревают Создателя Мира…


СКИТ ЛЕСНОГО ОЗЕРА

Луны удивленный зрачок
нисходит на дикие травы.
Во тьме проявляются
единорогов стада,
качающих бледными гривами.
Гранитные спят динозавры.
С журчаньем из пастей огромных
во сне вытекает вода.
Луна озирает
озёрно-сосновую негу.
Хвоя похоронная
медленно пахнет во сне.
Кочевники спят в глубине,
устав от пиров и набегов.
Лишь змей первозданный
струит по гранитной спине.
Суровый отшельник
поник головой одиноко.
Левиафан подминает
неровное мглистое дно.
Неистово смотрит
зеленое лунное око.
И только себя
разглядеть
никому не дано…


КОВЧЕГ НЕ ДОПЛЫЛ…

Аплодисменты голубей
вершат пробоины Ковчега,
и водорослей мельтешенье
овладевает нашим сном…
Нам не доплыть до берегов
и не встречаться с первым снегом.
Уже не нам поют призыв
Сирены дальних островов.


Седые волны морякам
одни лишь сохраняют верность,
а звезды наградят сполна,
не зная рангов и мастей.
И лишь оливковая ветвь
всплывет на черную поверхность,
и поплывет под ветра свист
в чужой и синей пустоте…


СПЯЩАЯ

Беззвездное небо рождает слепых мудрецов.
Из черной воды выходят немые поэты.
Высоко в хрустальных горах громоздится лицо.
Оно прорастает и тянется к горнему свету.

Пещерные гномы бородато возносят мольбы
о дивных богатствах, равнинных породистых девах,
чьи бедра обильны, а руки беспечно-слабы…
Но не отвечает заросшим мольбам королева.

Она – словно черное зеркало в белых руках.
В ней тайна, ключа от которой не сыщешь на свете.
Огромные совы ей жертвы приносят в когтях,
но незачем Спящей премудрость кровавая эта…

Королева немотствует, глядя в небесную высь,
исполненна ветра и сонной вселенской печали.
И звезды, которые только что в небе зажглись,
для Спящей тысячи лет уже отзвучали…


НЕСДАВШАЯСЯ КРЕПОСТЬ

Время отбоя. На башнях стоят трубачи,
вниз опустив позолочённые солнцем руки.
В их загорелых глазах ни тоски, ни разлуки,
только далекое пламя погасшей свечи.

Только пробитое знамя над их сединой.
Город не сдался. Лишь замки его опустели.
Трубы молчат. Только звуки пастушьей свирели
тихо струятся над рыжей примятой травой.

На бастионах уже проросли деревца.
Ласточки гнезда свивают в жерлах орудий.
Спит богомол-иероглиф, похожий на Будду,
на удивленных губах молодого бойца.

Входы и выходы переплела повитель,
словно печальный роман без конца и начала.
В схватке забытая кем-то, лежала свирель,
и иногда
от дыхания ветра
звучала.


ВЕЛИКИЙ ШЕЛКОВЫЙ ПУТЬ

Струятся глаза пустынные через века,
через тьмы и сомнения полководцев.
Пейзаж меняется, ветер листает страницы,
дописывая между строк,
между облачных глав,
сомкнутых над родничком потаённым.
По берегам пересохших озёр
стоят серые цапли, упирая клювы в закаты,
окрашиваясь в цвета где-то идущей войны.
Деревья переступают корнями неловко,
застенчиво, тихо.
Прислушайся: в воздухе легкая дрожь…
Это танцуют деревья
танец извилистый, древний, замысловатый…
Звезды вьют паутину
в самых возвышенных кронах,
ловят заблудшие души
командировочных, странников, беглых,
приносимые теплым ветром
из городов-могильников,
городов, похожих на лабиринты лабораторий.
Земля устало вбирает воду и новые кости.
Там, где стоял караван –
лишь осколки кувшина и тени…
Шелковица смотрит в глубокую темную воду.
На самой вершине сидят,
тесно прижавшись друг к другу,
крошка-звезда и малюточка-червячок.
Он беседует со звездой неторопливо и плавно,
прядет свой тонкий прозрачный узор,
на землю его опуская,
вычерчивая направление темного танца.
Верблюд осторожно обходит
раздавленный в спешке кувшин,
в котором плавает месяц.
Звезды звенят по ночам
и танцуют деревья
по шелковому пути
в направлении ночи великой.


СТРЕЛОК

Прислонись к моему плечу, расскажи о прошедшей жизни.
Крокодилы уплыли в Нил, их извилистый путь сомкнулся.
Только птицы остались петь и гиены скулят с укоризной
о том, кто пришел сюда, лег и больше уже не проснулся.

Он пришел в этот крайний мир, из которого нет возврата,
по охотничьим тропам сна, по заветному календарю.
И лежит теперь у ручья, руки вытянув виновато,
и глядит, как над ним несёт старый Боженька вахту свою.

Пусть вода унесёт лицо и сомненья развеет ветер –
он не встанет и не пойдет, на руке лелея приклад.
И останется живо то, что жило на этой планете,
так, как было оно и сто, и тысячу лет назад.

Он врастёт в этот берег, юн – сердце старого континента.
Переходит он – слон ручей, в русле плещется он – крокодил.
Об охотнике вспомнит лишь пожелтевшая кинолента,
глася, что любому стрелку полагается собственный Нил…


ВАГОНОВОЖАТЫЙ

Ветер разносит письма по выбывшим адресатам.
Вороны в серых жилетах важничают в траве.
Погонщик трамваев опять ведёт караван куда-то,
и паутинка трепещет на мятом его рукаве.

В мятных его глазах обитают столицы мира.
Туда он очень хотел бы, но ему не повезло –
куда бы он ни пошел, за ним пустая квартира,
голодная кошка и безумно надоевшее ремесло.

Трамваи его встречают тихим и нежным звоном,
он знает все их приметы и всем даёт имена.
Он выглядел бы вполне симпатичным определённо,
если бы не сидел всю ночь напролёт у окна.

Невеста его сбежала к туристическому агенту.
А у него остались путеводители городов,
где он никогда не будет – ни в Токио, ни в Сорренто,
ни даже в Мухозадрищенске,
где ни рельсов, ни проводов…


ЛИВЕНЬ ПОЗИТИВА

Беременные тучи над Городом идут
и щедро материнский капитал свой раздают.
От них влажнеют крыши и тесно голове,
и, кажется – младенцы копошатся на траве…

Как мокрая собака, встряхнется Город мой,
и радуга волшебная шагнёт над мостовой.
Цветы лопочут весело, головки приподняв,
и копошится песенка в ладони у меня…

Кузнечики волнуются и падают в листву.
Не зря, наверно, всё-таки, на свете я живу –
с карманами, набитыми дурацкой чепухой.
Куда бы не направился – всегда иду домой…

Зелёные, и синие, и красные шары.
И люди все – красивые, и лошади – добры.
И даже литераторы, писаки чепухи.
И даже я, кропающий зловредные стихи…


АСТРОНОМИЯ ВОЛКОВ

Над влажной землёй по ночам повисает список –
высокая табель о рангах и расписанье судеб.
А люди видят лишь посевной календарь о высаживании редисок,
прочей полезной овощи и всяческой ерунде.

Суровое знание не даётся кому попало,
накрепко запечатанное в желтых волчьих глазах.
Осенью шуршащие волки ходят по звёздам палым
и плачут. Но мир не догадывается об их слезах.

Они внимательно смотрят на истекающий месяц,
как из ковша проливаются серые волчьи дожди.
Волки воистину знают, что мир этот слишком тесен,
как тесно жгучему вою, рвущемуся из груди…


ПАРАД ПОБЕДЫ

Блуждающий пух тополей.

Неспокойные души
к источнику своему
стремятся сквозь пьяненький Город,
везде опоздавший,
растерянно свесивший в травы
буйную голову…

Пух ангелов, выпавший
из-за авитаминоза.
Им так не хватает
добра и людского неравнодушия…

Несбыточные паруса
кораблей, уходящих с рассветом
на черные скалы…

Пух жертвенных агнцев,
молчащих печально и кругло
своими глазами,
пока руки Каина
делают общее дело…

Светлячковый медленный вальс
после долгой дороги…

Пух тополей,
светлый парад угасшего майского дня,
День Победы.


* * *

Коснись рукой доверчивых плодов –
и звездная пыльца останется на пальцах.
Печальные глаза испытанных скитальцев
мерцают меж созвездий светляков.

Уснувший пес у верного костра
один с тобой остался в целом свете,
на полпути к разбуженной планете,
когда рука и рукопись пуста.

Плоды плывут в беременной воде.
По берегам стоят чужие дети.
Слова теряют силу на рассвете,
уснув на свежескошенном дожде.

Легко струятся пальцы меж воды.
И мальчик-крысолов уводит день вчерашний.
И машет флюгер крыльями на башне
в неверном свете тающей звезды.


ВОЛШЕБНИКИ

За тихими пределами, закрытыми дверями,
живут себе волшебники за дальними морями.
С надеждой смотрят за море, хорошей ждут погоды.
Чему-то улыбаются, касаясь небосвода.
В трамваях не качаются, не ездят поездами.
Лежат в постельках узеньких, укрыты небесами.
Хорошие и добрые, с глазами молодыми,
живут на тихом острове, печальны и незримы.
И, как мечты, сбываются, спускаясь по ночам,
видны воздушным шарикам да мыльным пузырям.
Приносят сновидения хорошие в охапках.
Сидят они на зонтиках и на промокших шапках.
И если в тёмной комнате не можешь ты уснуть,
к тебе такой волшебник придёт когда-нибудь.
И если дождик льётся, беда со всех сторон –
под влажную подушку положит добрый сон.
И если в этот вечер тебя никто не ждёт –
цветное одеяльце конвертиком свернёт,
устало сядет в ноги, погладит по щеке,
и запоёт тихонько на волшебном языке…


СТАРАЯ ВОДОНАПОРНАЯ БАШНЯ

Водонапорная башня, заросшая чистотелом,
перст, указующий путь ящерицам и муравьям.
Жаждой за горло схваченная, опустелая.
Тень свою – невод – бросает, как ты и я…

Трещины асфальта складываются в иероглифы,
по которым узнаешь судьбу, если прежде не свалишься в люк.
Водонапорная башня до верха заполнена
писком летучих мышей и шорохом влажных гадюк.

Она стоит одиноким напоминанием
как тихий старик среди городских жлобов,
как белый юнкер в порту, обернувшийся перед изгнанием,
как зеленеющий дуб среди дубовых гробов.

В ней хранятся все полночи и все молчания,
звуки капели и тихий плач мышат
перед крадущейся кошкой. Башня стоит в ожидании
пока её участь окончательно ясно решат…

Старая водонапорная башня мешает развитию –
слишком она возвышается и портит вид.
А я прихожу и руки кладу на её кирпичи разбитые,
как будто пальцы могут время срастить и остановить.

Там есть одно окно, и оно живое.
В нём иногда зажигается тусклый огонь.
В башне есть дух, и он говорит со мною,
я чувствую на плече сухую его ладонь.

Он знает, что это скоро должно случиться,
под грудой кирпичных обломков растворятся его следы.
А мне в эту ночь как наяву приснится –
мой Город стонет от жажды,
но нету живой воды…

СИРЕНЫ СИРЕНЕВЫХ КУЩ

В сиреневых кущах, где тени погуще,
живут одинокие жабы.
На зов их манящий, на зов их влекущий,
плывёт бумажный корабль.

Плывёт капитан, отважный и бравый,
и сердце плывёт от волненья.
Он рулит налево и рулит направо,
не в силах сдержать восхищенье.

А жабы в сиренях, ла-скальные дивы,
поют, завлекая красавца –
минует все мели, засады, заливы,
и, может, захочет остаться…

Под шалой Луной они будут, как боги,
в закатном сиреневом свете.
И в луже свободной шалея немного
взрастут их совместные дети.

Но кончилось всё, как обычно, уныло –
хэппи-энда вовек не дождаться –
корабль в канализацию смыло,
а жабы охрипли ужасно.

Их лужа усохла, сирени завяли.
Добра нету в мире, хоть тресни…
Но долго еще в исступленьи звучали
к Луне восходящие песни.


ЖИВОРОДЯЩИЙ САД

Луна забирает в себя всю воду
открытых пространств.
По пустым галереям
бродят ленивые странные звери,
касаясь длинными пальцами
медных ручек дверных.
Белое кружево наброшено
на дремлющий сад
живородящий.
Посреди немоты
бархатные ресницы закрытых цветов.
Серебряный ангел пугливо
вжимается в куст сирени.
Его обдаёт цветами
и росистыми искрами близкого утра.
Птицы спят, временами
вскрикивая во сне.
Им снится полёт,
оканчивающийся
падением
на серебристые камни.
Дорога упирается
в кирпичную мшелую стену.
В дальнем садовом углу
ископаемый ящер
терпеливо и кротко
высиживает лунные яйца,
из которых утром
вылупятся тысячи солнц,
отражаясь в спутанных травах,
невысохших перед рассветом.
В заброшенном колодце
лягушка поёт о любви
к серенькой горлинке,
прилетающей утром напиться
травяного густого настоя.


ДОМОВОЙ

Внутри неподвижных домов тихо живут домовые,
по утрам открывают глаза и сладко зевают на свет.
У них пристальный взгляд и лапотки расписные.
Никто не знает, кто они, откуда и сколько лет…

Они говорят с дождём и ласково гладят ветер,
когда он трётся у ног и играет со всякой трухой.
Лишь солнце впервые взошло – они появились на свете,
со смехом в карманах, баюкая в морщинистых лапках покой…

На пыльных лошадках-качалках, заброшенных на горище,
они отбывают в свой мир, в пряничную страну…
А мы, потеряв покой, их, не зная, повсюду ищем.
И, не найдя нигде, грустно отходим ко сну.

Так в неподвижных домах воцаряется сонный морок.
По Городу расползается экономная темнота.
Тогда Домовой вылезает из-за пыльных задёрнутых шторок,
чтобы детям во сне рассказывать про сказочные места.

Взрослые люди не верят во всякую домовщину.
Они верят в домушников и прочих недобрых людей,
пока Домовой на горище трёт седую щетину
и вместе с лошадкой-качалкой ждёт не дождётся гостей…


ВЫСЕЛЕНИЕ

Покинутый дом, как разрушенное гнездо.
Жилец, словно птенец, вылетел слишком рано.
В его комнатах тёмных цепочки мёртвых следов,
свернувшихся ржавой кровью на раковине и в ванной.

Он больше сюда не вернётся, не сделает верный шаг.
Ёлочные игрушки потеряли блеск и потухли.
И гости его беспокойные не будут стоять на ушах,
травя анекдотами и табаком тараканов на кухне.

Он дверь за собою закрыл и забыл ключи
под затёртым ковриком, куда никому не добраться.
Электрический счётчик, как Ворон сушёный, молчит,
и висит «никогда» над пачкою жёлтых квитанций.

На сухом языке между рамами бабочек рой
перешепнется крыльями от незнакомого ветра,
если срубят замок и войдёт равнодушно чужой,
посрывает картины со стен и затопчет в ковёр сигарету.

И отправятся в плаванье мешки расписных лоскутков.
И звезда на осыпанной ёлке будет вести неумело
мусоров или мусорщиков, словно усталых волхвов,
подтверждать государственным актом паденье небесного тела.


Я И МОЙ АНГЕЛ

Мой ангел сидит на яйцах на раскаленной крыше.
На душе барахлятся кошки, в подполье танцуют мыши.
Сижу я на подоконнике, в Луну окунувши пятки,
кручу Ангелу кукиши и загадываю загадки.

Он терпит все мои выходки, он вообще – тихоня.
Не то, что не даст по морде – крылом никогда не тронет.
А я – испытатель терпения и игрец на ангельских нервах –
брожу по злачным окраинам и нападаю первым.

Ангел печально смотрит на мою пьяную рожу.
Он искренне огорчается, но ничего не может.
И хотя я – большая сволочь, - если честно признаться,
иногда я сменяю Ангела и сажусь высиживать яйца.

Вот так мы дежурим по очереди на остывающей крыше.
Ангел во сне бормочет и тихонечко дышит.
А когда разгадает последнюю из моих дурацких загадок,
мы с ним по-братски обнимемся над выводком ангеляток.


ПАМЯТИ КОНЦЕПТУАЛЬНОГО ПОЭТИЧЕСКОГО
СПЕКТАКЛЯ «ПЯТНИЦА ОБИТАНИЯ»

Печальная пьеса в холодном промозглом ДК
сбылась стопроцентно. Мы всё получили, до грамма.
Кому-то и в жизни досталось играть дурака.
А с кем воля так обошлась – заикнуться неловко при дамах…

Корявая дружба. Тактичная, с виду, вражда,
стреножили нас по законам жестокого жанра.
Когда Подмастерье смешной в зазеркалье уйдет навсегда –
чертям в белоснежных халатах покажется жутко и жарко.

Да вот зазеркалье окажется пропаученной тканью кулис,
где эхо пустых монологов катает пустые бутылки…
Мы переросли пораженье и через себя родились,
оставшись навечно в Господней свинье-накопилке.

Мы были честны, как поэты. Делили на два
всё то, что с рычанием пёрло из тьмы заугольной.
Спектакль отыгран. Остались простые слова.
И лишь от гитарного боя по-прежнему больно.

И снова весна на костях отгремевшей войны.
В пластмассовом мире самодеятельность не канает.
Мы больше друг другу не рады и не влюблены,
и лишь по привычке «друзьями» других называем.

Афиши давно отлетели в страну пирамид.
Всему в этом мире мы знаем (с учетом инфляции) цену…
Но нежное желтое солнце в холодном пространстве висит,
где пар изо рта оседал на дощатую сцену.


* * *

Степь моя, половецкая, жаркая,
душно-щемящая степь.
Раскосые травы и гривы коней на закате.
На запад отходит
простоволосая Смерть
и сладко лежать на камнях
в когтисто-крылатом распаде.
Поселится в черепе мышь полевая
и пестовать будет мышат.
Аккуратненький беленький домик
встречает зарю в два оконца.
Мышата играют, о чем-то тихонько пищат
и ждут, что мама с подарками скоро вернется.
Высокие травы, тугая поет тетива.
Зеленые стрелы, змеиные шкуры сухие.
И кровь, в которой бесились
хохляндия и татарва,
впитается скоро, в родную вернувшись стихию.
Неистовый солнечный бубен,
тугие поют бубенцы
о гордых набегах
ушедших в ковыль инородцев.
Я к вам отхожу, золотые мои праотцы,
сажусь у костра,
что в Луну проникает
и льется…


* * *

В холодных пределах дождя колосятся созвездия гулко.
В оконных иконах живет неспокойный обряд.
Когда остывающий век расползается по переулкам –
тревожные птицы вопросов на север летят.

Стальным каблуком это время прижато к асфальту.
Стоят постаментов готовые плахи вокруг.
Богоносец-народ бьет поклон прокурору и кату.
У черных машин прогревают моторы и ждут.

Кривое спокойствие намертво вписано в лица.
Расстрельные списки выше Александрийских столпов.
Уже от себя не спасают ни водка, ни заграница.
Теперь от себя убегают в странноприимный ров.

А позади невозврата растут одуванчик и лютик.
В гнилой крестовине ржавеет шляпка гвоздя.
Разжеванные челюстями подъездов, торопятся люди,
собой заполняя пространства одиночных камер дождя.

Здесь каждый дурак в это время живьем заколочен,
мертвея, как Гоголь, пытаясь пробить мавзолей.
И лишь из подвальных окон, за обоссанным замком песочным,
сквозят удивленные взгляды расстрелянных царских детей…

НЕКРОПОЛЬ ЕРЕТИКОВ

Таинственно тихо в потёмках
подземного кладбища еретиков.
Ни дождь, ни мерцающий снег
не доходят сюда, сквозь сомкнутые створы.
Господь отвернулся,
украдкою пряча
покрасневший
растерянный взгляд.
Колодезные отшельники.
Кленовых листов хироманты.
Теперь вы спокойны,
и всполохи дальних огней
всё новых и новых костров
вас уже не тревожат.
Не ваши хрупкие кости дробит
очередной
усовершенствованный
«Молот ведьм»…
А здесь – только стены,
кирпич на кирпич, тело на тело.
Неподвижность доказанных истин.
Вы – были. О вас безнадёжно забыли.
Огарки свечей съели мыши столетье назад.
Лишь капли тугие упрямо сползают
по сводчатым стенам,
стремясь к Океану,
который по-прежнему ясно
покоится на трёх китах,
а те – на одной черепахе,
вдавившейся панцирем
в подземное кладбище
еретиков

 отзывы (3) 
Оценить:  +  (+11)   
11:31 15.05.11