Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Проза » Современная проза »

Переправа

url  VikerT Начинающий писатель
Общая аннотация ко всей «ПЕРЕПРАВЕ»:
Это, можно сказать, хроника перехода России от развитого социализма к нынешнему недоразвитому капитализму, точнее – как переход этот отражается на простых неприхотливых и непредприимчивых обывателях и тружениках, которым всё-таки каким-то чудом удаётся удерживаться на плаву, не до конца уничтожая в себе человеков.
«ЗАЯЦ» (1968г.– 36372 сим), «В ГОД ЖЕЛТОЙ СОБАКИ» (1988г.– 61087сим), «ПРОФИЛЯ» (1985г- около 200 стр.), «А Я ЧЁ?..»(1987г.– 44697сим), «ПЕРЕПРАВА» (1988г.– 17038 сим), «ДВА ДУРАКА» (1989г.– 49627сим), «КОГДА ЖЕНА В КОМАНДИРОВКЕ»(1990г- 5 стр.), «КАЙФУЙ, РВАНИНА!» (1990г.- 2 стр.), «ЗАРИСОВКИ С НАТУРЫ» (1991г.- 6 стр.), «ДОБРОГО ТЕБЕ РОЖДЕСТВА, БАБУШКА!» (1992г.- 6 стр.), «ПРИГОВОР» (1992г.– 165094сим), «ТЫ НОСИШЬ ИМЯ…» (1998г. около 200 стр.), СТИХИ(?) (1970 – 200?г.– 108895сим), «МИРАЖ или – кризис преклонного возраста»: Часть 1 «ОГЛОУШЕННЫЙ ПРОШЛЫМ» (2003г.– 597500 сим), Часть 2 «НЕМОЕ КИНО ДЛЯ ОДНОГО» (2004г.– 218056сим), Часть 3 «НА КРУГИ СВОЯ?..» (2004 – 20??г.– 523238 сим), «ПЁС, КОТОРЫЙ ЖИВЁТ САМ ПО СЕБЕ» (2005г- 9 стр.), «ИЗВРАЩЕНЕЦ» (1994 – 20??г.- 20 стр.)
В начале девяностых появилось намерение собрать все эти тексты под обобщающим названием «ПЕРЕПРАВА», поскольку роднятся они не только одними и теми же героями, но и их отношением к жизни. Конечно же, не без примеси автобиографичности. Аннотация предлагаемых текстов:«ЗАЯЦ». Весна. В центральной части западной Сибири формируется эшелон советских новобранцев для службы в ГСВГ и сразу же начинается процесс обезличивания личностей. Забавный случай в Польше показывает вроде бы успешное выполнение политической задачи, однако августовский ввод войск в Чехословакию расставляет всё по своим местам. «ПЕРЕПРАВА». Добросовестные советские геологи в конце сентября с полевыми материалами выбираются из дремучего леса к электричке и только на переправе непосредственно знакомятся с реальностью начавшихся в стране перемен
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
15:39 17.02.11
url  VikerT Начинающий писатель

text
ВИКТОР ЕРМИЛОВ
ЗАЯЦ
/Мне сказали, что здесь нет главного героя. Если, мол, кого-нибудь выделить, станет намного интереснее. Да, конечно, ещё Лермонтов говорил, что «история души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее истории целого народа…». Но ведь бывают случаи, когда человек лишается привычного своего места под солнцем и находится в полной неопределенности, а душа его от этого - в абсолютной растерянности. Человек понимает, что не принадлежит уже самому себе, но не чувствует ещё свою принадлежность кому-то другому. Главным героем тогда становится время. Точнее, временной период или временная ситуация. И одни люди в таких ситуациях являются всего лишь инструментами в руках времени, а другие – обрабатываемыми деталями. Тот, кто полнокровно живет и чувствует – это знает. Призывники в данном случае даже ещё и не детали, а пока только бесформенные литые заготовки, закрепляемые в станке, на котором из них будут вытачиваться… однотипные детали многоступенчатого механизма. Или – шахматные пешки. Вот и всё. /

Эшелон новобранцев Западносибирского военного округа формировался в Омске. Сюда их свозили со всего региона и, хотя им никто об этом официально не объявлял, все они, в общем-то, знали, что им предстоит почетная служба в рядах Группы Советских Войск в Германии.
Где-то за городом, на обширной ровной поляне возле опушки кокой-то рощи, для них был приготовлен полевой палаточный лагерь. Была середина мая, и стояла теплая, совсем по-летнему солнечная погода. Здесь они приняли свою первую армейскую баню. Сбросив с себя в предбаннике всю свою гражданскую внешность и, выйдя через двадцать минут в другой пред, или, точнее, послебанник, облачились в новенькую солдатскую одежду, перестав сразу совершенно походить на самих себя и сделавшись вдруг чем-то, удивительно похожим друг на друга - и на всех вместе сразу.
Они не только приобрели общий внешний облик, но и начали терять внутреннюю индивидуальность, превращаясь в единую солдатскую массу.
Так начался процесс обезличивания личностей.
В этом лагере они прошли недельный медицинский карантин, последнюю, мандатную комиссию, где, вместе с четвертым или пятым за последние две недели медицинским осмотром, в такой же раз проводилась проверка и уточнение анкетных данных. Здесь им раза два-три читали какие-то армейские правила, знакомили с "Уставами", что называлось, как говорили их наставники - сержанты "предварительным курсом молодого бойца". «Предварительным», потому что основной они пройдут, прибыв к месту назначения. Раза три новобранцам ставили какие-то уколы. «Прививки от полового бешенства!» - смеялись молоденькие медички в армейской форме под белыми халатами. Пару раз снаряжали на работы, в основном - по наведению чистоты на территории находившейся неподалеку от их лагеря танковой части. Там они впервые увидели вблизи и даже потрогали настоящие более-менее современные боевые машины. Они были, собственно, ещё совсем пацаны, и в боевом парке им очень понравилось.
Здесь, на сборном пункте, они впервые познакомились со строгостью воинской дисциплины, и кое-кто, хотя они не принимали ещё присяги и солдатами, в сущности, не были, огреб наряд за непослушание или пререкания с опекавшими их настоящими армейскими сержантами. Но большая часть времени здесь у них оставалась свободной.
Они либо валялись на матрасах в огромных, ротных, должно быть, палатках, с книгой или просто так, тоскливо вспоминая родной дом, девочек и свою совсем недавнюю беззаботную жизнь, либо, с тем же занятием, лежали на солнышке рядышком с палатками. Возле их жилья то и дело появлялись очень общительные и ловкие воины-танкисты с простенькими фотоаппаратами, и новобранцы с удовольствием фотографировались /рубь – фотка/ в новеньком своем воинском обличие. Или просто бесцельно бродили группами и в одиночку по весенней березовой роще, возле которой располагался их лагерь. И везде, чувствуя за собой постоянный присмотр невидимых или почти невидимых, но вездесущих и строгих сержантов, мало ещё что зная и ничего не понимая в новом своем положении, держались неуклюже, вели себя неуверенно и неловко, сделавшись в непривычной обстановке и необычном качестве растерянными и робкими.
Наконец наступил день, когда их научили делать из шинелей скатки, выдали вещмешки, новую смену белья и всё остальное, что полагалось иметь солдату для летней и зимней экипировки, а после ужина вывели на другую обширную ровную поляну, находившуюся километрах в трех от лагеря, и построили поротно, то есть, попалаточно, как они до этого жили. Они образовали внушительную полосу из ротных колонн. Новобранцев оказалось довольно много: кто говорил, две тысячи, а кто и пять. Люди стояли вольно, положив у ног перед собой вещмешки и скатки. Возле каждой роты находился офицер и несколько сержантов. Потом офицеры отошли к стоявшему метрах в ста перед линией колонн длинному столу, за которым, с уймой каких-то бумаг, сидело старшее начальство, и там, похоже, началось совещание. Совещание длилось бесконечно долго, около часа. В колоннах переминались с ноги на ногу, иногда переговаривались, но негромко, потому что недремлющие сержанты то и дело покрикивали: "Разговорчики в строю!" Новобранцы уже изрядно утомились от безделия и неизвестности, когда к колоннам, держа в руках отпечатанные на машинках листы, вернулись офицеры и начали долгую, скурпулезную перекличку. После перекличка закончилась, оказалось, что не все, находившиеся в строю, названы. Неназванным велели выйти из строя и отправляться к стоявшему на краю луга армейскому грузовику. Там они сдали своё зимнее "пэша", им заменили "загранские" яловые сапоги на обычные керзачи, а кожаные поясные ремни на брезентовые, построили в колонну и отвели обратно в лагерь. Это оказались "просмотренные" комиссией евреи и другие прочие, кого по каким-либо причинам не пропустила за границу медицина или администрация.
Офицеры, отдав сержантам какие-то распоряжения и часть бумаг, ушли с остальными бумагами обратно к столу. Один из сержантов, который, очевидно, был оставлен за старшего, велел заполнить образовавшиеся после убытия "неназванных" пустоту в строю, а первой шеренге сделать два шага вперед и выложить всё из вещмешков. Началась проверка сохранности солдатского имущества. Трое сержантов подходили все вместе к каждому по очереди новобранцу, старший проверял наличие положенных по аттестату вещей, делал в своих бумагах пометки, двое его сопровождающих проделывали то же самое со своими бумагами. Остальные сержанты, оставшиеся не у дел, прохаживались возле строя, следя за тем, чтобы в строю не шибко шумели измаявшиеся от безделия люди и не мешали работать.
Проверка имущества длилась часа два. Несколько новобранцев, у которых, за истекший с момента получения казенного имущества срок, что-то уже успели выменять, спереть или нагло отобрать бойкие воины из местного танкового гарнизона, получили тут же хорошую нахлобучку, а вместе с ними досталось за недогляд и их сержантам, которые, сердито сопя, записали фамилии, «беря разгильдяев на карандаш».
Проверка закончилась, и снова началось изнурительное ожидание.
Солнце почти село, становилось прохладно, вот-вот должно было начать смеркаться.
Офицеры изредка подходили к своим колоннам, негромко то ли что-то спрашивали, то ли наказывали сержантам, снова возвращались к столу. Сержанты группками топтались перед колоннами, переговаривались между собой, лишь иногда вяло покрикивая на утомленно переминавшихся новобранцев. По колоннам пополз слушок, что ждут подхода из Омска машин... а может быть даже автобусов.
Сгущались сумерки, но никаких машин не было.
Стол и стулья загрузили в подъехавший грузовик, старшее начальство село в "бобики" и укатило, оставшиеся офицеры почти бегом вернулись к колоннам, распорядились приготовиться к маршу. Куда и зачем, объяснять не стали. Новобранцы уже совершенно равнодушно надели на плечи вещмешки, перекинули через головы на плечо скатки, крайняя колонна, а за нею остальные двинулись куда-то по уходящей в поля гравийной дороге.
Сумерки сгущались, окутывая людей плотной черной теплотой, идущей от нагретой за день щедрым майским солнцем насыпной полевой дороги.
Офицеры, прекрасно знавшие, что им предстоит и потому хорошо отдохнувшие за день, двигались тремя группами. Впереди колонны уверенно шагало человек пять старших: майоры, капитаны и один подполковник. Почти посредине длиннющей человеческой ленты большой растянутой группой, весело смеясь и подшучивая друг над другом, вспоминая кукую-то недавнюю свою буйную пирушку с девочками, шли молодые лейтенанты и старшие лейтенанты. Время от времени трое из них отправлялись в конец колонны сменить товарищей, следивших, чтоб не случилось отставших или потерявшихся. Сержанты, небольшими кучками, переговариваясь и зубоскаля, бодро шагали обочь дороги, иногда строго покрикивая: "Подтянись! Шире шаг! Не растягиваться!"
Новобранцы тоже сначала вышагивали довольно бодро, стараясь даже идти в ногу, что у них иногда неплохо получалось. Потом, по мере того как новобранцы начали уставать от монотонного однообразного шаганья в темноте неизвестно куда, они стали грустнеть, тупеть и глохнуть.
Постепенно разговоры в теряющих строй ротах сами собой, без сержантских команд и окриков, почти прекратились. Людям становилось всё равно, куда и зачем их ведут этой, почти невидимой под ногами, твердой, колдобистой дорогой. Они переставали соображать, смутно различая лишь покачивающиеся в такт шагам головы впередиидущих да слыша сквозь кромешный гул в утомленных мозгах лишь сплошной, как шуршащий осенний дождь, шаркающий и спотыкающийся звук тысячи неуклюжих и неуверенных шагов.
Вскоре стих веселый смех молодых офицеров, затем неслышно стало и сержантов.
Новобранцы шли и задремывали на ходу. Кто-то, заснув, останавливался неожиданно и резко, и в него врезался следом идущий, что вызывало вялые смешки и грубую, раздраженно-злую брань. Кто-то утыкался в спину переднего, а иной, сонный, запнувшись, летел кувырком в придорожную канаву и просыпался от боли ушибов и злорадного хохота вокруг. Тут уж оживлялись все, кто продолжал идти не падая. Оживлялись, но ненадолго. Всплеснулась и улеглась волна - и снова лишь непроглядная, почти беззвездная ночь, да гнетущее отупение под монотонный, шуршащий гравием, спотыкающийся шаг тысяч ног. В этой непроглядной тьме, где едва светлела впереди извилистая лента сухой пыльной дороги, да по бокам её, то с одной стороны, то с другой, смутно проглядывались очертания лесопосадок снегозадержания, строгая в начале марша колонна вскоре совершенно нарушилась, ротные коробки растянулись и рассыпались, люди перемешались и текли единым сплошным потоком. Сержанты брели где попало среди новобранцев, такие же понуро-утомленные и почти не отличимые от своих подопечных, офицеры, не обращая больше внимания на создавшийся беспорядок, маленькими группками шагали краем дороги, негромко переговариваясь, чтобы тоже не задремать.
Новобранцы не являлись пока солдатами, поскольку не приняли ещё присяги, но, поднятые над уровнем допризывников и облаченные в форму, уже перестали принадлежать самим себе. В этой воинской колонне вообще никто не принадлежал самому себе и ничего не совершал по своему собственному желанию.
А ночь казалась бесконечной. И столь же бесконечной казалась дорога, вымотавшая вдрызг новобранцев, не получивших ужина после многочасового отстоя на поляне.
Но вот повеяло чувствительной прохладой, забрезжил у горизонта и начал расплываться фиолетовой акварельной отмывкой рассвет, вырисовывая впереди темные контуры каких-то деревянных строений. Офицеры, первыми стряхнув дрему, рассредоточились вдоль беспорядочной колонны, приводя людей в чувство громкими строгими командами: «Первая рота, ко мне! Р-ра-азобраться в колонну по шесть! В-выровнять ряды! Сержанты, вперед. Тверже шаг! Что вы, как мерзлые мухи! Вторая рота, ко мне! Третья рота!..»
Люди, полусонно ещё и бессознательно, шатаясь, запинаясь и чертыхаясь, но подчиняясь командам, подобрались и кое-как разбрелись по своим подразделениям.
Колонна, втекая в улицу, своей, разделенной на выровненные ротные звенья упорядочностью, являла уже более-менее армейский, хотя и довольно унылый вид. Новенькие гимнастерки топорщились и пузырились под сбившимися ремнями, кой у кого медные пряжки очутились где-то на боку, а то и чуть ли не сзади, пилотки на стриженых головах сидели как попало: криво, косо, поперек, а то и вообще каким-то безобразным блином – отупевшим призывникам было всё равно.
Они ещё долго шагали так какими-то незнакомыми улицами и переулками, с усталым равнодушием созерцая, но не воспринимая и не запоминая обалдевшим от утомления мозгом окружающее, и только к шести утра добрались до какого-то перрона, где их ожидал обычный пассажирский состав. Все хотели спать, и ничего больше. Забравшись в отведенные им вагоны, они расползлись по всем полкам и, стянув с распухших ног осточертевшие тяжеленные сапоги, сунув под головы свои солдатские пожитки, тотчас заснули, впервые, пожалуй, в своей жизни, бесчувственным мертвецким сном.
Несмотря на всю свою армейскую амуницию, они оставались пока всё ещё обыкновенными пацанами, мальчишками, с присущими этому возрасту нетерпимостью, безрассудством и бесшабашностью, которых уже начали лишаться.
До пограничного Бреста эшелон шел несколько суток. Крупные населенные пункты проскакивали без остановок почти на курьерской скорости, устраивая долгие дневные стоянки на крохотных безлюдных разъездах, а то и вообще в чистом поле и наверстывая время затяжными ночными, похожими на марш-броски, перегонами.
В каждом вагоне размещалась рота: более ста человек. В каждом вагоне ехал офицер сопровождения и всё те же три-четыре сержанта, но, закрытые в небольшом пространстве новобранцы находились всегда на виду, всегда под рукой, поэтому никаких хлопот сопровождению не доставляли, разве что, очень немного, при раздаче пищи.
Иногда все-таки случались дневные остановки в населенных пунктах. Тогда новоявленные воины моментально, пусть даже для этого приходилось выбираться через окна или люки в крышах вагонов, опустошали все, оказавшиеся поблизости, винные прилавки - и эшелон гудел. Играли гармошки, звенели гитары, гремели песни! И если дальше оранья песен разгул не заходил, то от командиров откупались несколькими бутылками выпивки, после чего те благодушно удалялись в свои купе, глядя на последние гражданские радости своих подопечных сквозь пальцы. Когда же, вместе со звоном гитар, звенели выбиваемые окна или возникали потасовки, к сержантам приходила подмога из соседних вагонов, быстро и жестко наводился порядок с полной конфискацией алкоголя, в тамбурах возникали невесть откуда взявшиеся бойцы с настоящими автоматами - и весь вагон, благодаря двум-трем несдержанным разгильдяям, надолго лишался возможности опохмелиться.
Похмелие было тягостно-мучительным. Какие-либо занятия в вагоне, кроме разве что уборки помещения, полностью отсутствовали, потому что на крохотной площади, да ещё разделенной множеством перегородок, занять чем-то общим такое количество людей просто невозможно, и им оставалось только безропотно страдать, сидя и лежа на полках и пялясь в окна. А за окнами вагонов плыли куда-то назад обширные российские леса, бескрайние поля, до слез вдруг ставшие желанными речки с манящими песчаными пляжами, широкими плесами и заводями, зовущими пляшущими на водной ряби солнечными бликами. Проплывали крохотные, убогие и такие милые своей привычностью деревушки с ветхими, поломанными заборами, с замшелыми, покосившимися домишками, с сидящими на лавочках возле них и смотрящими из-под ладони на поносящийся мимо эшелон умудренными жизнью старичками, с согбенными, бредущими тихонько с батожком и хозяйственной сумкой по кривой, ухабистой улочке старушками. Проплывали назад массивы однообразных городских кварталов, невероятно густо заполненные, будто специально, ставшими неожиданно удивительно красивыми и мучительно недоступными теперь молодыми женщинами. Мимо вагонных окон уплывала куда-то назад их Родина, и пацаны ненасытно впитывали её сквозь оконное стекло влажными, не протрезвевшими ещё, страдающими глазами. Уплывала Родина, которая, как могла, взрастила и вскормила, которую раньше они как-то не очень замечали, - которая будет жить теперь в неокрепших душах постоянной тоскливой болью и которую многие из них смогут увидеть только через два года. Мчался на запад эшелон, монотонно стучали колеса, пытаясь усыпить - и не усыпляя.
Ехавшие в эшелоне, мальчишки получили очень не одинаковое образование и воспитание, имели различный багаж житейских знаний, обладали несхожими духовными мирами и столь же разнообразными характерами. У многих на «гражданке» остались любимые. Всё это тоже уплывало назад, во «вчера». Для армии всё равно, Петя ты или Эдуард, учитель или сантехник, неотесанный тупой чурбан или тонкая, болезненно-чувствительная натура: ты призван - и должен наравне со всеми другими четко, быстро, без огрехов выполнять любые работы, от чистки сортиров до управления сложной военной техникой. Это было впереди, всему этому их научат, пока они только и приобретали первые представления об ожидавшей их участи.
В пограничном Бресте, на сборном пункте, провели почти сутки. Дальше, за границей, железнодорожная колея оказалась чуть уже нашей, поэтому требовалось, как они поняли, то ли поменять у наших вагонов оси, то ли подготовить другой состав. Чтобы они не слишком маялись в утомительном ожидании, для них организовали несколько лекций, разъясняющих, что каждый советский солдат "на той стороне" является не только представителем своей самой социалистической страны, но и своеобразным её портретом. Что по облику и поведению каждого "нашего" человека "там" будут судить об облике, идеологическом содержании и состоянии всей нашей Отчизны... Поэтому "каждому подобает осознать свою значимость со всей ответственностью, чтобы вести себя с соответствующим достоинством и недостойными своими проступками не ронять в грязь высокое лицо своей Советской Родины!" - строго внушал им квадратный седой подполковник из местной комендатуры. Ещё им посоветовали, если у кого остались на руках советские деньги, которые перевозить через границу они не имеют права, постараться потратить их в имеющихся на территории обширного сборного пункта магазинчиках и ларьках. После такой наставительно-пугающей лекции свои услуги в очищеннии карманов новобранцев от совершенно бесполезных им на "той стороне" купюр предложили наставники-сержанты, у которых на носу был "дембель" и которым бумажки эти как раз очень бы пригодились, - за что они обещали в дальнейшей дороге ещё большее послабление и покровительство.
Ночью их, полусонных, посадили в эшелон, но теперь уже в другой, состоящий почему-то не из удобных пассажирских вагонов, а, кроме одного офицерского, целиком из деревянных «телятников», очень напоминающих солдатские теплушки прошлой войны. Офицеры почти все сменились, около половины сержантов осталось в Бресте, а оставшиеся ехали теперь отдельно, назначив в вагонах старших. А ещё, появилось больше вооруженных автоматчиков. Это удивило, насторожило и снова вселило чувство растерянности и робости – очень уж обстановка и атмосфера напоминали полузаключение, с чем мальчишечьим душам никак не хотелось смиряться.
Наиболее осведомленные поведали, что пока вокруг всё ещё только сопровождающие, а истинные «покупатели» разберут их во Франкфурте-на-Одере.
В теплушках, по обе стороны от дверей были сооружены деревянные двухъярусные нары, застеленные толстым брезентом, в центре вагона стояла топящаяся "буржуйка", а в боковых стенах имелись небольшие застекленные оконца. Солдатики, обреченно кинув под себя шинели, завалились спать, у печей остались дежурить дневальные с фонарями. Задвинули двери - и снова под полом монотонно застучали колеса. А когда эшелон замедлил ход и вагонные динамики возвестили довольно поздний подъем, за оконцами "телятников", куда ни глянь, расстилалась темная рябь свежевспаханных, так похожих на наши, но совершенно уже польских полей.
Все сгрудились у распахнутых настежь дверей, взволнованно созерцая нехитрый и привычный вроде бы, но чем-то уже неуловимо какой-то «не наш» пейзаж. Вон виднеется невдалеке маленькая рощица каких-то то ли молодых деревцев, то ли высоких кустов. Нету «у нас» таких кустов. А вон, на краю обширного поля, свернув набекрень плоскую башню и уронив книзу погнутый орудийный ствол, врос в землю – вот это да! - настоящий подбитый танк. Похоже, немецкий. Разве встретишь у нас такое?! А там, гляди-ка, дальше, ещё один... и вон – ещё. А вон, на взгорке, одинокий среди поля домик с непривычно крутой черепичной крышей, с какими-то хозяйственными постройками рядом... Хутор, что ли? И - глянь-ка, глянь! - возле дома... мужик с лошаденкой... - пашет! Древним плугом! Нет, такого у нас даже в глухой деревушке давно уже не увидишь.
Неторопливо стучали на стыках колеса. Длинный состав из армейских теплушек военной поры, вез облаченных в солдатские гимнастерки сибирских парнишек на запад, во враждебную четверть века назад, тревожащую их сейчас неизвестностью, хотя и демократическую, но – Германию. Да и катился он, собственно, уже по этому самому, хотя и сплошь Народному и Демократическому, но уже "не нашему" Западу. Держать теперь надо ухо востро, не терять бдительности, не распускать языков а тем более не пускать в ход рук, однако и не унижаться, не забывать, что это мы, наша могучая советская армия, освободила этот Запад от фашистского рабства и, оставшись здесь, до сих пор продолжает охранять от возможного нового порабощения.

Первую дневную остановку сделали почему-то в первом же, встретившемся у них на пути, польском городе, правда, остановился состав вдали от вокзала, потихоньку пристроившись на забитых товарняками путях. Парнишки высыпали из теплушек, рассредоточились под прикрытием чужих грузовых вагонов и освободились от столь тяжелой по утрам малой нужды, крепко смочив польские рельсы и шпалы. Новобранцы успели сполоснуться, позавтракать с доставленных дневальными от установленных на одной из платформ полевых кухонь нехитрой, но горячей солдатской пищей, когда между товарными вагонами к их эшелону начали просачиваться какие-то юркие штацкие парни, кое-где с девицами, в общем-то, мало чем отличавшиеся от простых советских ребят. Они весело и радушно смеялись, обращаясь к воинам хотя и на порядком исковерканном, но вполне понятном языке. Из теплушек неожиданным гостям отвечали столь же открытой сердечной доброжелательностью, однако, под впечатлением недавнего предпограничного строгого инструктажа, не очень многие повыскакивали из вагонов. На узком пространстве между составами начался братский обмен любезностями и сувенирами, вроде авторучек, часов и всяких других прочих безделушек. То и дело слышалось восхищенное: "О, сибирь! Матка Боска! Б-р-р-р-р! Мороз! Медведь!" - и всюду слышался молодой, жизнерадостный смех. К этим группкам, красуясь на фоне неуклюжих новобранцев прекрасной армейской выправкой, присоединялись и сержанты сопровождения. Молодые поляки без стеснения предлагали в обмен на русские рубли игральные карты с голыми женщинами, чего в советской стране, конечно же, тоже открыто не встретишь. Более скрытно показывали выпивку. И рубли, конечно, находились. Офицеры, строгие и серьезные, неторопливо прохаживались вдоль вагонов, с молчаливым неодобрением наблюдая происходящее.
Возбужденно веселый торг длился до тех пор, пока паровозный гудок и команда "по вагонам!" не водворила несколько забывшихся «воинов» в теплушки. Молодые поляки, пока они были видны из вагонов, махали руками вслед эшелону, смеясь и крича что-то на своем, уже мало понятном издали языке. Вдохновленные искренним радушием хозяев и польской водкой, чем-то напоминающей не очень качественный родной самогон, теплушки восторженно обсуждали первый непосредственным контакт с заграницей, уже без робости готовясь к, несомненно, предстоящим следующим.
Но ещё не успело улечься восторженное возбуждение, как эшелон неожиданно остановился. Вдоль вагонов пробежало несколько офицеров с сержантами, кого-то быстро пронесли на носилках к штабному вагону, где находилась санчасть, после чего новобранцам велели построиться возле теплушек и преподнесли им неожиданную новость: три человека получили серьезное отравление и находятся теперь в тяжелом состоянии. «Вы ещё не поняли, черт бы вас побрал, что вы не дома?» - свирепо орал, поднявшись на тормозную площадку, замполит эшелона, очень сердитый, коренастый подполковник. – «Вас инструктировали, предупреждали, а вы к первому встречному обниматься кидаетесь! Не все, мать вашу, нас здесь очень-то любят, но все улыбается. И с улыбочкой преподносят бутылки ядовитой дряни. А вам, в бога, душу, лишь бы налакаться! Вы что, не заметили, как вас ловко оболванили? Сначала развратные картинки, потом выпивка. И девиц, поди, своих предлагали? С сифилисом! Обычные приемчики, а вы, идиоты, сразу и расплылись, рты пораззявили! Советские воины! Тьфу! Сопляки, дерьмо собачье! Выродки! Подонки!» — он долго распекал облапошенных растяп, сдабривая речь крепкими мужскими выражениями. В заключении замполит приказал сержантам изъять оставшуюся выпивку и порнографию и спустился с площадки, устало ругаясь себе под нос: «Как все эти балбесы надоели, кто бы знал! Почти ни одной поездки без трупов, а нам за этих засранцев отвечать...»
Новобранцы впервые слышали подобные выражения от замполита, комиссара, по сути, поэтому стояли, оторопело тараща испуганные глаза, ничего не понимая и не соображая, уяснив лишь одно: если они ещё и не в армии, то уже перед самыми её воротами.
Сержанты произвели шмон, после чего состав покатил дальше.
Солдатики растерялись и приуныли. Между теплушками не было ни телефонной, ни, как будто, другой какой связи, кроме репродукторов, в каждой теплушке почти все пацаны попробовали из польских бутылок и, вроде бы, рядом никто не отравился, - но ведь в эшелоне что-то все-таки случилось? И в мальчишечьи души снова незаметно вползло пугающее беспокойство. Кто-то, оказалось, слышал уже раньше от служивших за границей старших приятелей о подобных случаях, кто-то где-то даже читал - всё сразу вспомнилось и излилось, ещё больше наполнив загадочной тревогой обширное пространство за надежными стенами деревянных теплушек.
После полудня остановились среди голых, без малейшего намека на близкое жильё полей. Только зеленеющий межевой кустарник по сторонам да очень редкие крохотные рощицы кое-где немного скрашивали пустынный, безжизненный пейзаж. Здесь им разрешили справить и большую нужду, и они быстренько пристроились плотной цепью в реденьком кустарнике под невысокой насыпью. Самые интеллигентные и стеснительные отбрели подальше и рассредоточились. Из кус¬тов слышались шипяще-стреляющие звуки, сопровождаемые злорадным хохотом и криком: "Сейчас мы всю эту поганую Польшу обсерем! А потом и Германию! Мы вам всем покажем, как советских людей травить! Ха-ха-ха-га-га!"
Неожиданно из общего хора непристойных криков вырвался громкий, восторженно-удивленный возглас: ''Смотри! смотри! - заяц!"
Над кустами, в разных местах, вскинулись головы, возбужденно завертелись по сторонам, там и тут на оголенные зады торопливо надергивались штаны. А невдалеке по полю беспорядочно метался выгнанный из какого-то потаенного закутка мохнатый серый комок. От железной дороги на него тут же обрушился свист, хохот и рев множества молодых звонких глоток. Ему с перепугу чудилось, очевидно, что орут со всех сторон, и он, совершенно обалдев и ослепнув, бросался совсем не туда, куда бы надо и где можно было ещё спастись. Кто-то ПРИЗЫВНО гаркнул: "Держи его, польского гада! Лови!" Кто-то озорно сорвался с места, побежал, за ним ещё несколько сразу. И вот уже почти весь эшелон, длинной, дико орущей цепью рванулся на поле, подковой охватывая несчастного зверька. Возле вагонов осталось лишь несколько растерянных, робких фигурок. Офицеры, выскочив из своего вагона, яростно матерились, приказывая сержантам остановить взбесившуюся орду. Сержанты мчались вместе со всеми в тысяченогой цепи, тоже крича, то ли угрожая, то ли подбадривая.
- Стадо баранов! – раздраженно сплюнул в сторону один из офицеров. – Сейчас разбегутся.
- Куда? – так же сплюнул второй. – Здесь Польша. И кругом наши части. Да и ихние.
- Тут всё наше, социалистическое! – твердо констатировал замполит эшелона. – А эти…
- Пацаны, - снисходительно усмехнулся еще один, что был помоложе.
- Шпана, - подтвердил третий, закуривая.
- Обломаем! - уверено заявил полковник с танкистскими эмблемами, серьезный и строгий.
Когда заяц опомнился, сориентировался и бросился прочь от железной дороги было уже поздно - кольцо вокруг него почти сомкнулось. Некоторое время он мчался внутри всё плотнее сжимавшегося, истошно орущего неправильного людского круга, в него полетели твердые комья земли, попадавшие иногда под ногами обломки песчаника. Он споткнулся, пролетел по инерции несколько метров вперед кувырком, вскочил, сделал несколько дергающихся скачков в сторону, опять был сшиблен здоровенным твердым обломком, снова вскочил, отчаянно подпрыгнул высоко вверх, кувырнулся и больше уже не смог подняться. Когда на него набежали разгоряченные, запыхавшиеся потные двуногие, он лежал на бок; оскалив зубы, вытаращив чумные, и без того огромные глазищи, тоненько, свистяще взвизгивая на выдохе, чуть шевеля кончиками коротеньких передних лапок и резко дергая задними. "Фу, тощий-то какой, облезлый весь!" - хрипло произнес кто-то, тяжело отдыхиваясь. Кто-то взял зайца за уши, приподнял, смеясь, для всеобщего обозрения. "Дай-ка мне, я знаю, у меня отец кроликов держал", – сказал ещё кто-то, достал перочинный, нож, отковырнул ногтем шило, ткнул острием зверьку куда-то в нос. Тушка обмякла, длинные задние лапы перестали дергаться. "Может, на ужин заберем?" - предложил весело кто-то. "Да ну его! Дохлый, какой-то, кости одни," - и державшая уши рука пренебрежительно разжалась,
"Ишь, польская морда, от русских солдат удрать хотел! А ничего пробежечка получилась!" - говорили друг другу, неторопливо возвращаясь к эшелону, успокаиваясь и добродушно посмеиваясь. - "Да, тренировочка! Тот же марш-бросок! Скоро не так ещё побегаете! С полной выкладкой!" - подбадривали, покровительственно посмеиваясь, сержанты.

Через какие-то месяцы, кое-кто из тех, которые не попадут в «учебки» или школы сержантского состава, а будут сразу определены в строевые линейные части, поднимутся с этими частями однажды ночью по тревоге и пойдут вразумлять сошедшую с истинного социалистического пути Чехословацкую республику - и кое-кто из них домом уже никогда не вернется.
Зато многие вернут, утраченную было, свою личностную индивидуальность.
Но пока ещё стоял май шестьдесят восьмого года, а не август, и они об этом ничего не знали…

А относительно героя, что ж, находился в том эшелоне один пацан, о котором потом писали в армейских газетах, «боевых листках» и агитационных листовках. Назовем его, допустим, Петровым.
Он был из числа тех немногих, кто не гонялся по полю за беспомощным зайцем.
Не будем касаться его детства и юности, потому как период, когда формируется и определяется личность, весьма долог и сложен. Отмечу только, что большую часть времени посвятил он не познаванию реальной окружающей действительности, а книгам, страстно поглощая всё, что попадало в руки, от древней классики до современной. Благо, шестидесятые годы весьма тому содействовали. И не столь уж важны причины, приведшие нашего героя после восьмилетки в автодорожный техникум – в данном случае более существенным является следствие. В теоретической области начитанный, сообразительный и памятливый Петров шел небрежно и преотлично, а вот столкнувшись на производственной практике со своей специальностью непосредственно, он…
Он, вероятно, растерялся и, вполне возможно, постыдно струсил. То есть, очень уж слабо верил в собственные возможности.
«И это МОЯ предстоящая работа? Это Я – вот такой автомеханик?! На такой собачьей должности? Машины – старьё и рухлядь, инструмент примитивный /а в техникуме-то им демонстрировали и обучали!../, запчастей почти вообще нет, а начальство требует, чтоб всё было исправно и работало как часы. И работяги – матерые прожженные мужики! – глотку перегрызть готовы. Им за сорок, а мне?.. Попробуй, поуправляй такими. И всё – на механике. Но я-то ведь - ЧЕЛОВЕК?!».
Скорее всего, такие мысли заполнили его голову после того, как он увидал, в кого ему предстоит обратиться. «Как же можно сохранить самого себя, когда на тебя давят и сверху и снизу, и орут со всех сторон исключительно самым высоким и тяжелым русским матом?!»
Ни управлять людьми, ни грзться с ними он не умел и не хотел. Нормально руководить и управлять, как он считал, человек может только самим собой.
Защитился, получил диплом и с ним, ещё тепленьким, прямо из техникума отправился в военкомат. Добровольцем. Пускай уж мной кто-то управляет, чем я буду управлять кем-то. Отслужу, а там видно будет.
Так что для эшелона новобранцев этот пацан был наиболее внутренне подготовленным. Тут его направляли, им управляли и за него принимали практически все решения. А исполнителем быть он старался исправным.

…Просматривая списки пополнения, старшина-сверхсрлочник Радул, здоровенный молдаванин с черными гуцульскими усами, главный механик автобата, сначала обратил внимание на слова «техник-механик, автодорожный техникум», а потом уж вспомнил стеснительного щуплого мальчишку в несколько великоватой новенькой армейской одежке. Радулу оставалось меньше года до истечения срока его договора. Продлять договор он не считал нужным, потому что своё благодатное, отпущенное ему для ГСВГ время он уже отслужил, деньжат на советско-гэдээровской зарплате подкопил, а служить в Союзе… за половинные по сравнению со здешними деньги?.. Вот жениться бы надо. А достойную работу при его профессии он и «на гражданке» всегда найти сможет. Но надо бы подготовить достойную замену. Чтоб сохранить лицо. Да и мальчишка, вроде бы… такой скромненький… но, похоже, при уме и характере. Обидно все-таки, если тебя забывают, а при подборе хорошей замены…
Радул тоже был выпускником автодорожного техникума и в части как механик весьма уважался.
С помощью зампотеха полка старшина Радул выцыганил приглянувшегося пацана водителем на свою главную «летучку-автореммастерскую», которую водил, обычно, самолично.
«Посмотрим, воспитаем, а там, глядишь, притрется», - решил старшина Радул.

…21 августа полк оказался в составе войск, вводимых в «братскую Чехословакию для защиты социалистических завоеваний».
Шли ночью, стремительным марш-броском. «Автореммастерская», как и положено, находилась в конце колонны. За рулем тяжелого «урала» сидел сосредоточенно напряженный старшина Радул. Рядовой Петров, пристроив между колен автомат, всеми силами стремился целиком вжаться в противоположный угол кабины.
Гвоздь они «словили» правым задним колесом километров через десять после пересечения чехословацкой границы. Подскочил встревоженный командир автобата, узнав, в чем дело, спросил:
- Помощь нужна?
Радул, критически оглядев тщедушную фигурку растерянно поёживавшегося Петрова, коротко и твердо ответил:
- Справимся.
Пускай учится пацан. И привыкает. К настоящей воинской службе. Советских солдат – за границей.
- Ладно, - кивнул командир автобата. – Заканчивайте здесь побыстрее и догоняйте. Некогда нам…
После замены колеса машину повел рядовой Петров. Для солдат подъем по тревоге в три часа ночи оказался полной неожиданностью, и старшина, ни на секунду в эти сутки не смыкавший глаз, дремал теперь на пассажирском месте. Впереди, на востоке, там, куда мчалась машина, над окружавшим их деревьями начинал едва-едва брезжить холодноватый рассвет.
Через полчаса, когда дорога, обогнув какой-то холм, выскочила из леса, «урал» оказался перед коротким мостом через глубокий каменистый овраг, за которым смутно проглядывалось селение. А на противоположном конце моста, полностью перекрывая проезд, колыхалась плотная людская толпа. Не успев ни крикнуть, ни даже взглянуть на старшину, Петров ударил по тормозам. Машина дёрнулась и вильнула.
- Тормоз-зии!! – перепугано заорал проснувшийся от толчка старшина, но дальше тормозить было уже поздно.
И рядовой Петров инстинктивно рванул руль вправо.
Недавно замененное колесо сработало первым. Разогнанная «реммастерская», сшибив бетонные мостовые ограждения и кувыркнувшись в воздухе, грохнулась с пятиметровой высоты на жёсткое дно каменного оврага. Не успевший толком проснуться старшина погиб сразу, даже не очухавшись. Намертво вцепившийся в баранку рядовой Петров отделался множеством ушибов и переломом обеих ног. Энергичные бойцы ГДР из подошедшей танковой колонны без церемоний очистили от людей мост и быстренько навели в округе железный социалистический порядок.
Статьи о том, как советские воины пожертвовали собой для спасения чешского населения, появились в армейской печати тем же вечером.
Петров, после довольно продолжительного лечения в госпитале, был комиссован подчистую.

Жизнь, - она есть ВСЕОБЩАЯ, а потому – БЕСКОНЕЧНА.


ВИКТОР ЕРМИЛОВ.

=ПЕРЕПРАВА=


Ну вот, дождик опять посыпал. Нечастый, мелкий, по-осеннему ленивый и раздражающие про-тивный. Видать, надолго. Который уж день – то посыплет, то перестанет. Всё небо низкой серой пеле-ной наглухо затянуто.
Посыпал дождик, смачно закапал набухающими каплями с промокших насквозь ветвей, и эти укрупнённые капли начали переполнять чашу моего стоического терпения.
Я давно уже шёл, сначала понуро, а потом откровенно недовольно стиснув зубы, надеясь, что сама поймёт, да где там! Сколько терпеть-то можно?! Вот ведь!.. чёртово племя! Сколь ни учат нас не слушаться бабу, никак не усваивается. Потому что своя, любимая! Она не такая! Она – моя половинка, мы с ней – одно целое. Она меня и без слов чувствует… как и я её!.. С нею терпеливостью надо, уговорами. Вот и дотерпелся, доуговаривался. «Ну пойдём, хватит уже, ну их к чёрту, грибы эти!.. время уже!.. И начальник психует! Были б одни, хрен с ним!..». А она, милая, любимая?! Улыбается только… с доверительной сердечностью… и на все мои тревожные доводы - ноль внимания. «Да подожди, ну что ты такой?! Вон же ещё!.. и вон!.. Смотри, какие груздики! Как их не взять, пропадут ведь!..».
Как поддал бы!.. пинком!... груздики эти! Нельзя, терпеть надо. Крепиться и терпеть. Терпеть и крепиться. Чёрт! Не тащились бы мы сейчас здесь, если б не угораздило водилу именно теперь гробануть отрядный уазик. Ещё и за него в экспедиции отдуваться придётся да запчасти добывать!
Дорога какая-то… лесная, почти заросшая. Никогда я тут не ходил, понятия не имею, куда она нас выведет. Да и никто, похоже, давно не ходит здесь и не ездит. Никаких следов человечьих. Или дождями осенними все следы расквасило и размыло?.. Под ногами – пожухлая сырая трава, осклизлая глина да присыпанные опавшей листвой лужи в глубоких, очень неудобных для ходьбы желобах колеи… не иначе как от колёсных тракторов… И меж желобами – поросший травой, и ещё более неудобный, покатый бруствер… очень похожий на бесконечную лилипутскую горную гряду.
А Наташке хоть бы что! Шлёпает себе налегке… по узенькой обочинке… веточкой рябины помахивает. Да ещё и ехидствует насмешливо: «Ну, чё ты, Толя, разнылся? Последний час живёшь что ли?! Или земля от моих груздиков перевернётся? Здоровый мужик, геолог, а хныкаешь!..» - И улыбается ободряюще ласково из-под накинутого капюшона, пижоня яркой непромокаемой синтетикой.
А я молчу и угрюмо волоку суму с её паршивыми груздиками. Не сума – толстый пластиковый мешок… из-под каких-то продуктов… Ведра на три!.. Полный почти!.. Догадалась ведь, заранее при-пасла. Мешок за ветки, за траву цепляется, в ноги попасть норовит, шагать мешает. Да ещё набитый рюкзак на спине мотыляется.
Раскисшая от дождей почва скользит под сапогами туда-сюда во все стороны, того и гляди, где-нибудь устелешься. Но больше всего бесит, что не знаю я этой дороги и не представляю, что ждёт нас за ближайшим поворотом. Терпеть не могу неясностей и неопределённостей. Хотя бы объяснила толком, где мы сейчас и куда в конце концов выйдем, а то… твердит себе с беспечной улыбочкой: «Я тут летом ходила, я знаю. Немножечко уже осталось, пять минуточек, мы почти рядышком уже!..».
Я раздражен, как сто чертей, но молчу. Молчу, потому что… никогда не обижу я… свою Наташ-ку… ни действием, ни словом. Да и что тут скажешь?..
Начальник отряда Юрка Потапов свирепо шагает в десятке метров впереди и, похоже, материт-ся сквозь зубы. Его мокрый зад заляпан грязью выше пояса. Юрка всеми силами пытается ускорить шаг, хотя по здешней склизи невозможно двигаться быстрее коровы на зеркально-гладком льду. Он злобно топает сапожищами, выбивая во все стороны фонтаны воды и шмотки грязи. Длинные Юркины волосы свисают мокрыми космами, из которых торчат застрявшие листья и веточки. Я выгляжу не лучше, но чувствую себя перед ним виноватым. Негодующе напружиненная спина начальника выражает явное бешенство. Хорошо заметно, как неудобно тащить ему по этой… «дороге» тяжеленный объёмистый портфель с полевыми отрядными материалами и документацией, которые завтра в половине девятого утра должны быть предъявлены руководству партии. Если мы не успеем к сроку, мне и Юрке здорово нагорит. Кроме того, Юрке надо ещё успеть коё-что перепроверить в своих отчётных бумагах.
А мы столько времени потратили на собирание этих чёртовых Наташкиных груздиков!..
То усиливаясь, то ослабевая сыплет мелкий, издевательски нагоняющий серую тоску безнадёги осенний дождик, но мы упорно двигаемся вперёд… - к своей всесильной безысходной неизбежности.
Наташка, с нескрываемым беспечным удовольствием от своей успешно выполненной задумки, прыгает через лужицы по покрытой жухлой травкой обочине. Местами кусты и деревья вплотную под-ходят к дороге, и Наташке, чтоб не шибко пачкать модельных сапожек, приходится виртуозно изгибаться под нависающими мокрыми ветвями, чтобы, ухватившись за ствол, аккуратненько преодолеть препятствие. Нам поступать так же не позволяют наши ноши, да и плевали мы на свои видавшие виды трудовые болотники! Вот выберемся из леса, очистим и обмоем в речке.
На облепленных глиной, оскальзывающих и разъезжающихся ногах мы с Юркой неуклюже кон-дыляем по вязкой колее и беззвучно материмся. Над нами низко нависают косматые, как Юркина бо-рода, моросящие тучи, наши геологические, якобы защитные куртки давно промокли, и струйки воды, противно холодя кожу, то и дело стекают у нас по спине и бокам в сапоги. И на душе делается так же мерзко, как в этом сыром, удручающе хмуром, равнодушном лесу. Тем более, что в это время мы мог-ли бы уже преспокойно находиться в тепле и под крышей…

После очередного поворота створ дороги впереди утыкается в слабо колышущееся, серовато-размытое, белёсое ничто. То ли путь наш уводит нас в небо, то ли мы всё-таки куда-то вышли… Будто окно… в бездонный сумеречный вечер открылось перед нами. Или дверной проём… затянутый полиэтиленовой плёнкой. Кособоко вихляясь, оскальзывая и чуть не падая от торопливости, добираемся наконец до желанного порога и оказываемся на краю голого каменистого склона, полого спускающегося к темнеющей внизу воде. В полусотне метров от нас довольно неприветливо течёт заметно набухшая от дождей мутная речка, на противоположном берегу которой виднеются сквозь дождевую паутину очертания посёлка, прикрываемого сгущающимися сумерками. Кое-где в посёлке уже тускло посвечивают огоньки, у ближней к нам окраины таких огоньков светится целая небольшая кучка в одном месте. Как раз там и находится маленький вокзальчик и остановочная платформа электрички, куда мы должны добраться. Мы почти пришли, осталось только перебраться через речку.
- Вот видите, я ж говорила! – восторженно кричит Наташка и, подскочив к сердитому начальнику, заигрывающее повисает у него на плече с того бока, где нет портфеля.
Это она специально, чтоб меня ещё больше позлить. Ладно, порезвись, девонька, попрыгай, но-чью поквитаемся! Да и рановато пока радоваться – мы ещё не в электричке.
- И чего ты такого знаменательного нам говорила? – спрашиваю её с насмешливой ласковостью.
- Как «чего»? Не помнишь уже разве? А то, что времени у нас куча, и так спешно торопиться бы-ло некуда.
- И как у нас со временем? – неуступчиво ворчит всё ещё хмурый Юрка. – Что имеем?
- Ну-у… - тянет резину Наташка, вглядываясь в свои крохотные часики, - полчаса почти что, - и победно подмигивает мне через плечо.
- Всего то?! А ты обещала…
- Ладно, пошли к переправе, - обрывает начинающиеся семейные разборки Юрка, и мы идём вверх по течению, где совсем неподалеку, за поворотом, находится простенькая самодельная паром-ная стоянка.
Километрах в двух ниже проходит междугородняя автострада и есть добротный железобетон-ный мост, но местные колхозники, чтоб быстрее и проще добираться до лесного массива, соорудили себе с нашей помощью более короткий путь. Речка в том месте значительно суживается, вот там и натянули через неё надёжный стальной трос с прицепленным к нему на роликовых петлях небольшим крепким плотом с жердяными перилами. А чтоб не держать постоянного паромщика, привязали по кон-цам тонкий альпинистский шнур, идущий в кольцах по тросу и закреплённый по обоим берегам. Один шнур на тросу, второй на плоту, свободной бухтой. Нет плота на причале, тяни за шнур, притянешь. Это мы их весной, когда сюда отряд перебазировали, капроновым шнуром и тросом с буровой снабди-ли. Да и трос нашим бульдозером через речку натянули и закрепили повыше, чтоб лодки под ним сво-бодно проходили. А больше в здешних местах никто и не плавает.
И крестьянам польза, нас самих наша переправа в это лето не раз выручала.
Дождик, между тем, будто в насмешку, совершенно стихнул.
Мы переваливаем неширокую косу, подходим к причалу и в недоумении и растерянности начи-нам топтаться вокруг толстенного причального столба. Плота на стоянке нет, а от шнура со скобы свисает только обрезанный кончик. Но крепёжный трос на месте, так что есть надежда, что и плот остался, просто он на той стороне… Как вот только теперь его оттуда достать?..
- Вот!.. вашу бабушку!.. и переправились! – плюётся в сердцах Юрка, опять начиная беситься.
- Да, похоже, влипли!.. – обречённо соглашаюсь я.
Наташка обиженно дуется и с требовательной вопросительностью таращится то на меня, то на Юрку, будто это мы с ним во всём виноваты. Даже если спринтерски рвануть через мост, на электричку мы уже никак не успеем. Тем более с нашими ношами…
Юрка злобно грохает свой бесценный портфель на булыжник и начинает выписывать бессмыс-ленные зигзаги по опустевшему бездушному берегу. Я снимаю рюкзак и вместе со своим грибным мешком ставлю рядом с Юркиным портфелем. Говорить о чём-либо я не вижу смысла.
- Но как же?.. – в отчаянье щебечет за спиной Наташка. – Это ведь наша переправа!.. Мы строи-ли!..
- Была! – рявкает Юрка, поддав сапогом подвернувшийся под ногу сук.
Едва моросящий дождик снова усиливается, сумерки сгущаются, капающие секундочки превра-щаются в минутки, а мы беспомощно топчемся на берегу непреодолимой холодной мутной речки, на противоположном берегу которой, совсем вроде бы неподалеку, маячат полусонные домики, равно-душно помигивающие тусклыми окошками. Оттуда до нас долетает приглушенная музыка, иногда можно расслышать обрывки человечьих голосов и разглядеть человечьи силуэты. До электрички остаётся меньше двадцати минут. Не лезть же на ту сторону по тросу?!
- Давайте орать, что ли?.. – неуверенно предлагает Юрка, и хорошо заметно, что сам он орать не собирается, считая, что… не начальническое это дело.
- Эй, люди!.. – пытаясь заорать я, - перевезите!..
- Люди! Э-эй! Лю-у-удиии!! – высоко, звонко и сильно кричит Наташка, - перевезите! Помогите! Спасите! Выручьте! Лю-уди, э-эй! где вы?! А-а-а-аааааааааа!!! – она кричит безостановочно, почти не-прерывно, нетерпеливо подпрыгивая на месте и возмущённо колотя себя кулачками по бёдрам.
Капюшон съехал у неё с головы, светлые волосы почти не намокли и густым пушистым веером взлетают высоко вверх при каждом подскоке.
- О, кажись, зашевелились?.. – раздраженно буркает психующий рядом Юрка.
На том берегу, в районе противоположной пристани, действительно возникает какое-то движе-ние, несколько теней начинают изгибаться возле причального столба, а когда Наташка перестаёт кри-чать, оттуда доносится молодой весёлый смех.
- Ну вот, сейчас приплывут! – радуется Наташка. – Эх вы, оратели!
Смех на том берегу звучит громче и откровенней. Это уже не смех даже, а вызывающе издева-тельское ржанье.
- Чё они там копаются!.. – машет руками Наташка. – Меньше пятнадцати минут осталось!..
Шевеление у переправы почему-то притихает, в густом сумраке виден вспыхнувший малюсень-кий огонёк /от спички, наверное?/, который сразу же гаснет, но потом появляется снова, ниже и больше. Похоже, там преспокойно занялись разведением костра. Юрка плюётся и снова начинает выписывать по берегу нервозные зигзаги.
- Ну, чё они?.. – подавленно шепчет Наташка и опять, теперь уже с какоё-то жуткой обречённо-стью кричит: - Эй, ну чё вы?!
- Эй, люди! – орём мы с Юркой во всю глотку, забыв о всяческом достоинстве, - Э-эй! Паром давайте!!
На пристани злорадно ржут – и только.
- Минут десять осталось!.. – рычит Юрка, едва не поддев ногой мой мешок с грибами. – У-у, ссс… сволочи!
- Паром! Люди! – пронзительно вопит Наташка, - Пять рублей дам!
Хохот на переправе смолкает, от костерка отделяются несколько огоньков, начинают не очень резво приближаться к нашему берегу.
- Гляди-ка, ожили!.. - раздражённо шипит испсиховавшийся Юрка.
Мы уже отчётливо видим наш плот и людей на нём. Это какая-то шпана, пацаны, лет пятнадца-ти-семнадцати. А может и меньше… - они нынче все акселераты. Молодые да ранние. Пятеро. Впере-ди, у кромки плота, расставив ноги и глубоко всунув руки в карманы широкой спортивной куртки, прочно и невозмутимо стоит неслабый молодец, судя по небрежной сигарете в углу рта и вязаной «петушком» шапочке – «шкипер». Остальные, чуть помладше и пожиже, работая на углах длинными шестами, ведут вперёд свой «рейдер». В нескольких метрах от берега «шкипер» резко вскидывает руку, «гребцы» всаживают шесты в дно, якоря плот на очень близком, но недосягаемом для нас расстоянии.
- Ну?! – требовательно спрашивает «шкипер», протягивая к нам раскрытую ладонь, - Кто тут пя-тёрку обещал?
Обещала Наташка, но все наши деньги пока что у Юрки.
- Придётся раскошеливаться, начальник, - передёргиваю я плечами, глянув на Юрку. – Время идёт.
Юрка недовольно лезет в карман, выбирает пятёрку, кажет «рейдеристам». «Шкипер», чуть ус-мехнувшись, поматыванием поднятой ладони велит подвести судно к берегу. Плот легонько подаётся вперёд, упираясь краем в прибрежные камни. Мы стоим наготове, Наташка приплясывает от нетерпе-ния. Юрка заходит в воду, суёт в протянутую «шкиперскую» руку деньги и тут же ухватывает петлю, крепящую плот к тросу.
- А ну, не шалить! – сурово предупреждает он встрепенувшихся было пацанов и, шагая спиной, подтягивает плот вплотную к берегу.
Первой заскакивает Наташка, я передаю вещи. Шкипер теперь оказывается на корме, у нас за спиной, парни на углах орудуют шестами, мы плывём к электричке.
- Вот шакальё! – расслабляясь, ворчу я. – Племя новое… незнакомое!..
- Тише, ты чё!.. – шепчет, дёргая за рукав, прижавшаяся ко мне Наташка. – Ведь утопят!.. Морды видал какие?!
Да, такие могут. Их пятеро, они молодые и нисколько не уработавшиеся. Наша смена, творители завтрашней жизни. Самоуверенные и самонадеянные. Свою свободу уже ощутили и кое-что, видать, поняли. Ни на седеющую Юркину бороду, ни на Наташкину юную женскость никакого сочувственного внимания.
Да, такие сегодня уже могут… Хотя речка не глубже двух метров, да водичка-то!.. - по-осеннему грязная и холодная…

Мы забрались в почти пустой вагон, отыскали уголок, где под сидениями работают обогреватели и сидения излучают благодатно уютную теплоту. Наташка пристраивается у окна, утыкает голову в моё плечо и задрёмывает под стук колёс, сладко посапывая и причмокивая. Ей что, она просто едет домой. Пришла осень, льют дожди, скоро, того и гляди, снег посыплет. Нечего женщинам в такую пору в палатке мучиться. Она едет домой, в город, сядет в камералке наши материалы обрабатывать. А мы через пару дней вернёмся обратно в отряд, в тайгу, к нашим ребятам – добивать до победного конца участок и дохлёбывать свою лапшу.
Октябрь – авральный месяц. У нас теперь хозрасчёт и полная самоокупаемость. Мы нынче здорово пролетели из-за непогоды, у нас невыполнение плана и, скорее всего, мы получим только лишь свои гарантированные семьдесят рублей, минус то, что авансом уже проели.
Наташка преспокойно спит, а нам есть ещё о чём поразмыслить. Завтра нам придётся отчитываться… за всё, чего мы не выполнили. Юрке – как начальнику отряда, мне – как ответственному ис-полнителю. Юрка сидит напротив и невидяще смотрит на проплывающие за окном редкие огоньки.
- М-да!.. – хмыкаю я, вспомнив нахальных пацанов, захвативших общественную, а по сути, нашу переправу. – Вот вам и ростки перестройки! Молодые и цепкие. Ишь ты: «Кто тут пятёрку обещал?!».
Юрка отрывает от окна взгляд и будто спросонья вопрошающе хлопает глазами.
- Н-ну, если не перестройки, то, наверно… кооперативизации, что ли… - продолжаю глубоко-мысленно мудрствовать я. – Новая поросль. Так сказать, побеги. Или цветочки уже, а? Паразитизм какой-то… выводится… нынешними… мичуринцами. Хорошо, если пустоцвет…
За окнами мчащейся вперёд электрички медленно уплывает холодная сентябрьская ночь всего лишь 1988 года. В нашем, оторванном от цивилизации полевом геологическом отряде есть, конечно, и радиоприёмники, и даже телевизор, и мы немного в курсе идущего по стране бурления, но в советском лексиконе нет пока энергично стимулирующих слов вроде «предпринимательство», «рэкет», «привати-зация», «рейдерство» и тому подобных. Много чего ещё нет, потому что всё только зарождается.
- Чего? Цветочки перестроечной кооперативизации?.. – начинает постепенно въезжать началь-ник. – А нам!.. «гарантированные правительством семьдесят» карачатся?! – и вдруг начинает хохотать, громко, неудержимо и безнадёжно весело.
- Говорят, геологи – романтики… - киваю я без всякого смеха, покосившись на ворохнувшиеся по моему плечу золотистые локоны Наташки, внутри которой /это уже достоверно известно!/ развива-ется наше дитя – и всё всем прощаю.

 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
15:42 17.02.11