Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Проза » Миниатюры » << < > >>

Петрович и Валентина

Так уж получилось, что Петрович и Валентина, случайно оказавшиеся в одном из первых моих рассказов, начали стали появляться вновь и вновь. Отчасти они самостоятельны, где-то автобиографичны, а потому симпатичны мне. Иногда им лучше бы жить в разделе "Фантастика", но в наши забавные времена отличить фантастику от реальности и сам черт не сумеет. И еще: очередность рассказов соответствует хронологии написания, а вовсе не порядку событий в жизни Петровича и Валентины.
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (0)   
05:03 18.01.11
Открытка


Петрович знал, что завтра у Валентины день рожденья. Он загодя готовился к нему и иногда представлял себе, что Валентина забудет про свой праздник, а он – нет, и неожиданно подарит ей что-нибудь этакое; или же она будет думать, что Петрович забыл про жену, а он окажется на высоте и опять же порадует ее.
После работы он зашел в универсам и купил заранее присмотренную электромясорубку, две упаковки полезной грязи из Мертвого моря – Валентина давно к ней приценивалась – и направился к вращающейся стойке с открытками. Открыток было множество. Иные из них пели по-американски «Happy Birthday to You», но Петрович был патриотом и славянофилом и иностранщину презирал; надписи на других вовсе не соответствовали случаю, или возрасту, или картинка на них категорически не подходила. Ну в самом деле, подарили бы вы своей благоверной открытку, с которой подмигивает голосистая (не в смысле голоса, а в части обнаженки) девица, и написано: «Пупсик, готовься мять подушки»?
Помаявшись, Петрович нашел неподписанную открытку с нейтральным рисунком – тремя медведями в сосновом лесу - и решил: «Подпишу сам».
Дома, поужинав, он стал ходить по комнате – от кресла до шкафа – и думать о надписи. Начало складывалось удачно: «Дорогая Валентина, в этот торжественный день разреши поздравить тебя с этим торжественным днем». Теперь следовало набросать что-то ласковое и неофициальное, а с этим как раз и возникли проблемы.
-Э, - подумал Петрович, - напишу в стихах.
В молодости он писал всякие стихи, например, «Я люблю тебя весной, потому что холостой». Стих для Валентины должен был отразить всю полноту супружеской любви. Петрович достал блокнотик для черновых записей и написал:

«Я люблю тебя один
Как десяток Буратин».

Нет, буратины позорные никак для поздравлений не годились. К тому же любвеобилием отличался вовсе не Буратино, а Пьеро. Пьеро любил Мальвину. Ага, вот оно:
Я люблю тебя один
Словно ты – пять штук Мальвин»

Не годится, решил Петрович, при чем здесь Мальвины? Эдак и до Карабаса-Барабаса дойдет. И размер какой-то простоватый, надо бы поторжественнее.

«К тебе любовь свою несу,
Люблю тебя…»

Дальше не получалось. «Люблю тебя – и колбасу»? Складно, но Валентина может обидеться. «Люблю тебя, твою красу» - но жена давно уже не красавица, хотя и очень обаятельная.
Ладно, начнем снова. «Я тебя давно люблю…» Дальше в голове назойливо закружилось: «По рублю…».
Петрович решил действовать систематически. Он написал с левой стороны блокнота слово «Любовь», а с правой стал выписывать все приходящие на ум рифмы: морковь, бровь, кровь, приготовь и даже нелепое «картофь». Ни одна из них не годилась и не хотела образовывать что-то осмысленное.
Еще почти час Петрович бормотал, хмурил брови, закатывал глаза и прикладывал горсть к подбородку. Когда дело дошло до
«Коль тобою не любим,
Буду спать совсем один»,

пришла Валентина. Петрович швырнул блокнот на стол и решил: утро вечера мудренее.
Встав пораньше, он купил на рынке букетик тюльпанов с обвязанными банковскими резинками головами. Дома Валентина тоже проснулась. Петрович обреченно добыл из шкафа припрятанные с вечера подарки и, стесняясь, отдал их Валентине: «Вот, это тебе». Жена расцвела. Еще через час они, ожидая сына с невесткой, сидели у стола с тортом и бутылкой шампанского. Валентина ехидно посматривала на Петровича, потом извлекла из кухонного шкафа вчерашний блокнот и осведомилась: «И без каких это мальвин ты не будешь спать?». Петрович налился пунцовым свинцом и начал косноязычно оправдываться.
Валентина, молча улыбаясь, хлопнула его вчерашней открыткой по носу и обняла.
 отзывы (4) 
Оценить:  +  (+4)   
05:34 13.01.11
Царевна Лягушка

Однажды, когда у Петровича был день рождения, к нему и Валентине пришли друзья – Колян Шибряев и жена его Машуня. За столом пошел разговор о том, кто где побывал, Колян расхваливал рыбалку на средней Волге. Немедля решили во время отпуска податься в те края. Задумали заодно освоить новый вид рыбалки – с подводными ружьями.
Вскоре снаряжение для подводной охоты было приобретено.
Ох, как же намаялись отпускники, пока впятером – Петрович с Валентиной и внучкой Настей, и Колян с Машуней – добирались сначала до Саратова на поезде, потом на попутках до села Кошели, пока удалось, наняв лодку, переправить себя и неподъемный скарб на остров!
Остров вдоль стрежня, отделенный от правого берега Волги обмелевшей старицей, был огромен. Палатки поставили у верхней оконечности острова. Вниз по течению тянулся бесконечный желтый пляж, на котором местами лежали высветленные до костяной белизны коряги. Над пляжем в сторону высокого правого берега уходило плоское поле с редкими рощами старых осокорей. Справа остров спускался в воду песчаной косой, вдоль которой по утрам и вечером чайки били малька, вытесненного на поверхность жадными окунями. На косе и вдоль нее, на отмели, рос густой рогоз.
Стояла жара. Лениво летали стрекозы с крыльями цвета ржавчины; в тень осокорей было не забраться – из высокой травы серым дымом поднимались тучи голодных комаров.
Подводная рыбалка не задалась. Вдоль пляжа было глубоко, вода цвела: зеленая муть не позволяла видеть дальше вытянутой руки. Правда, поутру и на закате легко удавалось наловить на косе окуньков на блесну, но скоро однообразие такого промысла наскучило. Купались до одури, играли в карты, собирали, отбиваясь от комаров, дрова для костра. Пару раз удалось, до крови исчесавшись от комариных укусов, набрать сизой ежевики. Из нее и диких яблок варили компот – пурпурный, кисло-сладкий, оторваться от него было невозможно. Настя строила и разрушала скульптуры и дворцы из песка. По вечерам сидели, покуда можно было терпеть комаров, у костра, пели, пили горячий настоянный на ежевичных листьях и шиповнике чай.
Настал пятый – серединный - день отпуска. Его полагалось отметить.
Водки была одна бутылка. Так и было задумано – провести отпуск «на сухую». После полудня, когда уха была съедена, а водка выпита, дамы занялись посудой, Настя отправилась строить очередной замок, а Колян с Петровичем затеяли соревнования по стрельбе. Стреляли гарпуном из подводных ружей, а быть мишенью назначили пластиковую бутылку, поставленную в развилке ветвей одинокого прибрежного осокоря.
С первого же выстрела гарпун Петровича улетел мимо цели в сторону косы, в заросли рогоза. Петрович натянул ветровку, чтобы защититься от комаров, и отправился на поиски.
Мокрый песок, смешанный с глиной, хватал за ноги. Острая осока, росшая вперемешку с рогозом, до крови резала икры. Комары сатанели от голода и жары. Раздвигая зеленую стену руками, как пловец, Петрович вышел на проплешинку в зарослях и обомлел. Перед ним сидела здоровущая, почти с него самого, лягушка, а во рту у нее был его гарпун. На плоской лягушачьей голове неведомо как держалась семизубая корона, сделанная из консервной банки. Неровные зубья короны слегка проржавели, на ней еще держалась блеклая наклейка.
Лягушка перехватила лапой гарпун, улыбнулась и произнесла: - Ну вот, явился – не запылился. Ладно уж, бери красу мою девичью. Согласная я.
Петрович попятился назад, споткнулся обо что-то и шлепнулся в грязь.
- Ты что это, на попятный пошел? Не, мил человек, так не пойдет. Стрелял? Стрелял. Вот и женись.
- Да я женат, - промямлил Петрович. И жена здесь же, она подтвердит.
- Так, небось, в гражданском браке живете? В церкви венчались или нет?
- Не венчаны, - не решился соврать Петрович.
- Ну вот, со мной и обвенчаешься.
- Так где ж мы попа возьмем? – обрадовался Петрович.
- Отец Леонид, пожалуй сюда! – заорала лягушка.
Из-за зарослей рогоза вышел здоровенный малый с нечесаной бородой и в драном облачении, накинутом на голое тело. На пузе болтался деревянный крест. Малый жевал жареную рыбу – по виду, судака.
- Этого, что ли, венчать будем? Дождалась ты, Василиса, своего счастья. Вставай, мил человек, это не больно, раз – и ты уже царевнин муж.
- А вы и взаправду священник? Это откуда же на острове попу взяться? И документ у вас есть? – слабо отбивался Петрович.
- Да священник, священник я. Саратовскую семинарию окончил. Нас нынче много выпускают, а приходов свободных нет – вот сюда и определили. И матушка со мной, там, подалее, в землянке обретается, и пацанчик наш. Маленький, конечно, приход, я сам-три да вот Василиса, ну, когда рыбаки забредают… Давеча вот утоп один, отпевали. А так – не жалуемся. Рыба, грибы есть, масло, соль, муку да крупу с материка возим, иной раз Василиса чего наворожит. Оно, конечно, грех, от волховства кормиться, ну да Бог простит. Давайте, что ли, венчаться.
- Э, нет, - уперся Петрович. - Мне нужно сначала домой съездить, оформить развод, имущество поделить. А иначе как мы жить будем – без имущества-то?
- Так я тебе и поверила! Все вы, мужики, одинаковые, попользуетесь девичьей простотой, а сами сбежать норовите. Отец Леонид, иди, сгоноши там чего бог послал к свадебному столу, а я пока с суженным побалакаю. Отворотись-ка на минутку.
Когда Петрович снова обернулся к лягушке, перед ним сидела крепко сбитая тетка его примерно лет в мешковатом платье, кедах на босу ногу и все той же короне.
- Ты послушай, мил человек, про мою жизнь. Прабабка моя, ее тоже Василисой звали, за Иваном-царевичем была. Ревнивый был – жуть. Как-то одежку ее пожег, чтобы из дома не уходила. Ну, она, понятное дело, осерчала – и сбежала к старичку одному, за границу. Прадед ее потом до-о-олго искал.
И бабушке моей в семейной жизни не везло. Случилось, нашла она себе суженого, в этих же краях, Степаном Тимофеичем звали. С виду бравый был парень. А только за царева сына он себя напрасно выдавал, да к тому же и этим оказался, как его… Ну, не могу сказать, срам. Вот плывут они по Волге на челнах, а попутчики-то и говорят Степану Тимофеичу: «Это что ж ты, Стенька Разин, нас на бабу променял». Бабушка-то со стыда бултых в воду – и уплыла. Да. Потом другого себе нашла, хорошего.
А я уж который год вдовая. Муж мой последний, понятное дело, тоже царем был. А как же, председатель рыбколхоза – он там и царь, и бог. Детишки наши выросли, один нынче в Москве, институтом заведует – ихтиолог он. Царев Николай Алексеевич – может, слышал? А дочка в Израиле, пишет, что по Волге тоскует: у ней там и лужицы пресной нет. Внучата, пока головастиками были, в бассейне плескались, а теперь к Красному морю привыкли. Ну, это не впервой: про Ихтиандра знаешь? Племяш мой, нынче уже на пенсии, в Испании живет. Вот. А мне снова замуж пора, а без стрелы – никак. Вот к тебе хоть раз за твою жизнь стрела залетала? А мне на пустом острове и вовсе дождаться трудно. Конечно, ворожу помаленьку, да дело это неверное. Давеча, помню, наворожила, приплыли тут на лодке, луков наделали и давай стрелять, косорукие. Прилетела стрела, идет за ней пацан лет пяти, пузатый такой. «Пап», - кричит, «Тут такая лягуха прикольная, давай окорочка добудем!» Я его пужнула слегка…
Петровичу вдруг показалось, что Василиса на мгновение сделалась сутулой носастой старухой со скрюченными пальцами и серыми космами из-под дырявого платка.
- Во, система Станиславского! – похвасталась Василиса. – Ну, а теперь вот ты забрел. Да я так, поболтать больше хотела. Ты иди, мил человек, мне чужого не надо.
- Са-а-ш-а-а! – донесся от палаток крик Валентины.
- Ну, поговорили – и ладно,- вздохнула Лягушка. Ты к отцу Леониду зайди – у него сомовьи балыки отменные, вы таких не ели отродясь. А будете уезжать – отдашь ему, что останется: ну, там, картошка, крупа какая, масло. Ему все нужно. Да стреломет свой на бережку оставь, будто забыл – может, кто еще забредет, я ему нашепчу, чтоб стрелял. А тебе – вот, за то, что страху натерпелся. Тут, конечно, не на три желания, но кое-что осталось.
Лягушка подала Петровичу жестяную корону с наклейкой. На наклейке было написано: «Рыбка золотая натуральная с добавлением масла. ГОСТ 6357-82. Употре…» Далее не читалось.
Петрович поднял голову – перед ним никого не было.
- Ну, привидится же от жары…Теперь напиться бы, да не чем, - подумал Петрович. Корону он забросил в воду, подумав, что расспросы ему совсем ни к чему, да и кто поверит?
- Дедушкаааа! – донесся до него ликующий голос Насти. Она бежала навстречу, разбрасывая ногами песок – золотистая, тощая, с выгоревшими от солнца волосами. За ней волочилось что-то, вблизи оказавшееся полуистлевшим садком. В садке звякали две обросшие тиной бутылки. На этикетках еще читалось: «Пшеничная».
- Вот, оно за корень у тех кустов в воде зацепленное было, а я нашла, - доложилась Настя. Я сразу поняла, что вы с дядей Колей обрадуетесь!
Петрович метнулся к воде и выхватил хорошо видную на желтом песке зубчато изрезанную жестянку. На мокрой наклейке читалось: «Сайра натуральная с добавлением масла. ГОСТ 6357-82. Употре…»
- Эх, такую возможность упустил – вздохнул Петрович. – А, с другой стороны, мог сгоряча подумать: «Чтоб мне сдохнуть…»
- Пойдем, Настя. Щас у нас дядя Коля плясать будет.
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (0)   
05:38 13.01.11
Летун


Пять лет назад Петрович проходил плановый медосмотр в своей конторе. Врач долго вздыхала, вертя его так и эдак, тыкала в спину холодным пятачком стетоскопа, мяла ему живот и сказала, наконец, что явных патологий нет, но вот в сердце небольшой шум, печень увеличена, объем легких маловат и долго он при таком отношении к здоровью не протянет.
На следующий день была суббота. Жена Валентина ушла куда-то и Петрович, как был в трусах, встал перед зеркалом и увидел там неприятного субъекта с тощими ногами, сутулого и узкоплечего. У субъекта была впалая грудь и дряблый животик, седые редкие вихры и большие бугристые колени. Петрович достал из шкафа старые – студенческих еще лет – фотографии и нашел там ту, что сделана была на волейбольной площадке общежития. На фотографии он застыл в прыжке: голова вровень с верхом сетки, жилистое тело упруго изогнуто, рука хлестко занесена для удара по мячу.
На следующее утро Валентина услышала, что Петрович, который по выходным обычно вставал позже нее, топчется в прихожей, собираясь куда-то. Удивленная, она поднялась с постели и увидела его в спортивном костюме. «Пойду, побегаю», смущенно сказал ей Петрович.
Пробежки продолжались почти три месяца. К концу срока Петрович мог трусцой одолеть километров десять. Это давалось ему огромным напряжением сил, потому что мышечная боль, одолевавшая его поначалу, исчезла, зато постоянно ныли колени, а поутру он едва-едва мог дойти до порога. К концу пробежки начинала болеть голова, сердце глухо колотилось, в горле пересыхало. Весь последующий день он был вялым. Подъем на третий этаж давался с трудом. Ночью сначала долго не удавалось заснуть, а потом одолевали кошмары. Желанного втягивания в тренировки все не наступало. Из зеркала глядел все тот же субъект, только лицо его осунулось и потемнело.
Еще через неделю начались жгучие боли под ложечкой, а однажды утром Петровича вырвало с кровью. В поликлинике его мучительно пытали, запихивая в рот жесткую кишку гастроскопа, а потом месяц он залечивал открывшуюся язву. Пробежки пришлось прекратить – артроз был очевидным и грозил инвалидностью. Валентина варила для него манную кашу, поила вязким овсяным отваром и вонючим капустным соком. Надо было ехать на курорт в Железноводск, но семейный бюджет был тощим после ремонта квартиры, а на работе – полно дел. Петрович упал было духом, но потом решил: или помолодею – или доконаю себя. Такая жизнь все одно не в радость.
Однажды весной он забрел в тренажерный зал, да так и прикипел к нему. Чувство неловкой отчужденности, возникавшее поначалу при виде толстомясой веселой молодежи, постепенно исчезло и сменилось чем-то, похожим на приятельские отношения. Его стало постоянно тянуть в этот подвал, наполненный лязгом железа и запахом пота. Уже через пару месяцев он стал с удовольствием смотреться в зеркало: плечи стали заметно круглее, живот подсох, спина выпрямилась. Ему нравились мозоли на ладонях и над лопатками, оставленные рубчатым грифом штанги. Еще через пару лет он начал на равных соревноваться с молодыми парнями. Но главная причина, которую он не признал бы важной даже в разговоре сам с собой, едва ли осознаваемая и заставлявшая его снова и снова приходить туда, состояла в том, что после тяжелых тренировок ему снились сны. Во сне он летал.
Петрович не помнил того первого сна. В памяти осталось лишь смутное ощущение напряженного стремления вверх и света, льющегося навстречу. Потом сны повторялись – каждый раз по иному. Просыпаясь, Петрович в первые минуты не мог понять – в действительности ли он летал или же это только пригрезилось. Потом сон вытеснялся реальностью, испарялся из памяти и оставалось только смутное сожаление о чем-то утерянном. Иногда Петрович пытался запомнить сны, и действительно помнил их, но не такими, какими они были, а так, как представляется картина, которую сам не видел, а лишь читал ее описание. Правда, с каждым разом сны становились ярче, наполняясь чувствами, которых в обыденности не бывает.
Месяц назад Петровичу приснилось, что он семиклассник и идет урок физкультуры на их школьном дворе. Он бежит по дорожке разбитого сектора для прыжков в длину, отталкивается от бруска и, шевеля ногами, летит к прямоугольнику ямы с песком, затем – над ним и все дальше и дальше. Полет его не быстр, он удерживается в воздухе только внутренним усилием, направленным к небу. Мелькают лица одноклассников – вот Сашка Ларионов, который давно уже погиб, купаясь в пруду; вот Валентина – тощая и конопатая, смотрит на него насмешливо; вот Вовка Кондратов, самый авторитетный в классе, поставивший Петровичу синяк под глаз и позднее сгинувший в череде отсидок… Наконец, все сменяется невнятной мутью, цепью смутных видений, а затем – обычной утренней дремой.
В следующий раз Петровичу приснилось, что он моет окно на третьем этаже факультетского корпуса. Может быть, это субботник по случаю приближения Первого мая, или же обычное ежегодное исполнение трудовой повинности по причине завершения очередного курса. Окно открыто, солнечный день. Внизу, ярко освещенная, идет Валентина, она видит Петровича, машет ему рукой и хохочет. Грудь Петровича наполняется ликованием; он прыгает с подоконника вниз и, раскинув руки, несется к Валентине. Сердце подпрыгивает к горлу, но Петрович переводит падение в плавный полет над землей. Проносится внизу серое кольцо фонтана, за рубашку задевает куст сирени, потом ноги начинают бежать по асфальту. Та сила, что удерживала Петровича в воздухе, еще не оставила его: он легок и едва касается опоры. Валентина, все так же смеясь, хватает его за руку – и дальше остается только ощущение весны, свежего ветра и радости.
Последний сон был особенно ярок. Теперь Петрович стоял на краю высокого, каких не бывает, каменистого обрыва. Небо было ослепительно фиолетовым, грозным, яростным. Внизу несся водный поток, наполненный серыми льдинами. Все было более выпуклым и вещественным, чем в обычной жизни, краски ослепляли, восторг и ужас смешались. Петрович наклонился вперед и рухнул с высоты вниз, раздвигая головой и грудью упругий воздух. Перед лицом проносились корявые деревца, мелькнула тусклым стеклом кварцевая жила, какие-то огромные пещеры уносились кверху – кажется, оттуда ему махали руками. Петрович свел лопатки и откинул руки и голову назад. Мучительным и сладким усилием он замедлил бесконечный полет перед самой водой. Льдины в ней грохотали, серая пена вперемешку с песком и снежным месивом долетела до лица. Изогнувшись так, что хрустнуло в грудине, Петрович направил движение кверху. Теперь он разгонялся и, повернувшись спиной к обрыву, увидел небо – все такое же фиолетовое и грозное. Страх исчез, свет заливал все кругом. Чувство свободы и движения переполняло.
Утром Валентина, топчась у плиты, спросила Петровича: «Саша, что это ты ночью кричал, махал руками? Смотри, доходишься в свою качалку до инфаркта». Петрович, все еще искавший в себе отзвуки сна, неожиданно для себя решился: «Понимаешь, Валька, снилось, что летаю». Жена посмотрела на него насмешливо: «Растешь, наверное». Она отвернулась и стала наливать чай, а Петрович все бубнил и бубнил что-то у нее за спиной, беспомощно и все невнятнее пытаясь словами передать ощущения от приснившегося полета и пытаясь снова почувствовать напряженное стремление вверх. Когда Валентина обернулась к нему, умолкшему, она увидела, что тело его с отведенными назад руками наклонено вперед и судорожно напряжено, пальцы отведенных за спину рук нелепо растопырены, а глаза закрыты. Голова его почти касалась облупленного потолка кухни, а ноги в шлепанцах висели в полуметре над полом. Это было так необычно и страшно, что Валентина истошно завизжала. Петрович открыл глаза, по-лягушачьи дернул ногами в воздухе и упал, ударившись головой о тяжелую столешницу.
Когда он очнулся, то почувствовал боль в голове и плече: медсестра сделала ему укол. Валентина тихо плакала, полуобняв его. Петрович взял ее за руку. Почему-то подумалось, что она – все та же Валентина, какой он знал ее со школы, что ей неудобно и страшно жить в стареющем теле, что она любит его и жалеет. Петрович хлюпнул носом и прижался лицом к руке жены.
Больше во сне он не летал.
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (+2)   
05:40 13.01.11
Икра


Петрович обреченно брел по мелкому теплому болотцу, водя по воде широким сачком из капроновой сетки, насаженным на длинную рукоять. Голову Петровича прикрывал накомарник, сам он был обряжен в камуфляжной расцветки комплект и высоченные – до паха – сапоги. За спиной болталось на перевязи пластмассовое ведро с крышкой. Было удушливое, как часто бывает близ Астрахани в мае, утро. Воздух наполнял тоскливый звон комаров. Стена камыша уходила вдаль и там становилась серой в комарином дыму. Руки и шея, искусанные до крови, нестерпимо зудели. Плечи от движения, сходного с работой косаря, болезненно жгло. Позади себя Петрович слышал плеск воды – это шел сын Мишка, так же работая сачком. А по другую сторону болотца в такой же амуниции, проклиная жару, комаров, Петровича и судьбу, шли два калмыка – Иван и Дровяной. План был – работать до обеда и собрать каждому по двадцать ведер.
А началось все две недели назад, когда Валентине взбрело в голову съездить на несколько дней в пансионат «Зеленый дол». Когда Петрович с Валентиной и Колян Шибряев по приезду проходили через ворота пансионата, Валентину тронула за руку незнакомая женщина и что-то сказала ей полушепотом. Валентина отрицательно помотала головой, а Петровичу и Коляну потом рассказала, что ей предлагали черную икру по дешевке. Этот незначительный случай позже определил направление событиям, о которых и пойдет речь.
Знаете ли вы Петровича и Валентину? Ну, да не беда: я вас познакомлю. Петрович – старый мой приятель, ему за пятьдесят, он среднего роста и еще довольно крепок. Несмотря на ученые степени и должность – он замдиректора какого-то НИИ – мужик он простой и даже наивный. Главный его талант – попадать в передряги, когда они совершенно не предвидятся. Как большинство язвенников, мнителен и склонен к самокопанию. Очень любит Валентину.
Валентина, жена Петровича, немного полновата, от девичества в ней остались ясные глаза и чувство юмора. В конторе, где она работает бухгалтером, ее уважают. Петровича любит, и это видно сразу. После автомобильной аварии у Валентины болят ноги – по этой-то причине и пришлось оказаться в подмосковном пансионате.
Колян Шибряев – блеклый мужчина, тощий, но с торчащим животиком, с редкими неопределенной масти волосиками – друг семьи Петровича. Он – бывший биолог, подававший когда-то большие надежды. Жизнь заставила его участвовать в нескольких коммерческих проектах сомнительной законности, из которых он вышел, растеряв иллюзии и остатки здоровья, но приобретя акции, позволившие жить относительно безбедно. Циник – но и поэт при том. Считает, что немалые деньги можно сделать из всего – были бы мозги и желание. Обычно он таких желаний лишен, но временами на него нападает стих и тогда он неудержим.
Ну, да вернемся в пансионат. На третий день пребывания троица прогуливалась по лесу. Пробивались первые листочки на березах, птицы робко пробовали голоса. Над потемневшим снегом, оставшимся в ложбинке, порхала одинокая лимонница. Пахло прелыми листьями и смолистыми почками, на пригретых солнцем буграх зацвела мать-и-мачеха. У болотца, окаймленного бурым прошлогодним рогозом, грелись и пялили в небо золотистые глаза лягушки с коричневыми спинами.
- Во, травяные лягушки, - начал просветительную лекцию Колян. – Первыми просыпаются, первыми мечут икру. Вон, видите – у камыша возятся? А квакши начнут вслед за ними, они и покрупнее, и орать горазды.
Валентина и Петрович не выразили восторга по поводу лягушачьей любви. Было так спокойно, расслабленно, тепло в весеннем лесу – а тут какие-то лягушки…
Но вечером спокойствию пришел конец. Из города позвонила по мобильнику петровичева секретарша и, рыдая, поведала, что институт закрывают, а всех сотрудников увольняют без выходного пособия.
Это был страшный удар: Мишка женился, и Петрович взял в банке кредит под изрядные проценты на покупку квартиры. Теперь взять деньги было негде. Устроили военный совет, на котором Петрович сидел, обхватив голову руками, Валентина плакала и пила валерьянку, а Колян иронично наблюдал за ними, временами сообщая, что деньги есть – надо только сообразить, где они и как их забрать. В конце концов, он понял, что толку от Петровича и его жены не будет, и взялся за дело сам.
Первым делом он отрезал кусок капроновой оконной занавески в своем номере – там, где она, свешиваясь за кровать, делалась незаметной. Потом Колян украл на детской площадке пластмассовое ведерко у какого-то зазевавшегося малыша, а у Валентины взял краску для волос. Затем выпросил у охранников на въезде в пансионат резиновые сапоги – и исчез в лесу, предварительно уговорив Валентину купить банку икры у той самой тетки. Вернулся Колян из леса мокрый, грязный, но бодрый и тут же с попутным автобусом укатил в Москву, пообещав вернуться завтра к вечеру.
Вечером следующего дня Колян позвал Петровича с Валентиной в свой номер. Там на столе стояла бутылка столичной, в двух одноразовых тарелках масляно поблескивала черная икра, а прямо на столешнице громоздились бутерброды – с икрой же, обильно уложенной на масло. Колян встал в картинную позу и начал:
- Знаете ли вы, что такое осетровая икра? О, вы не знаете, что такое икра! Это – сосредоточие древней жизни, ибо осетровый род почтенностью превосходит знаменитых латимерий и тянется из тех времен, когда костистые рыбы только зарождались в юных океанах. Осетр – рыба примитивная, малек его квел и слабосилен, а потому после рождения ему нужно для выживания все самое лучшее. Потому-то в икре есть и жиры, и нежнейший белок, и витамины в лошадиных дозах – а еще там есть неведомые науке ингредиенты, да такие полезные, что если беременную женщину вволю кормить икрой, то она рождает младенца, который немедля начинает ходить, говорить и вырастает в великого человека. Недаром цена черной икры так велика, и не благороднейшая ли задача – дать каждому нашему соотечественнику столько икры, сколько он сможет сожрать? Решим же эту задачу, и благодарные россияне отсыплют нам за скромные труды тугриков, баксов и прочих дензнаков, ибо нет той цены, которая была бы непомерной при оплате здоровья нации! А теперь отведайте этой икры, сравните, в какой тарелке она вкуснее, а потом я скажу вам, где Клондайк с непочатыми икряными месторождениями».
Озадаченные, Петрович и Валентина принялись за икру и водку. Икра и в самом деле была хороша – особенно из тарелки слева. Колян наблюдал за ними, подливал водки, но сам к икре не притрагивался.
Наконец, Петрович не вытерпел и спросил напрямую: в чем, собственно, дело, откуда вторая порция икры и где Колян собирается раскапывать те самые клондайки?
Ответ был ошеломительный: оказывается, вчера Колян начерпал сачком, сработанным из занавески, лягушачьей икры в том самом болотце, а сегодня в Москве делал анализы и превращал икру лягушачью в осетровую. Петрович побледнел, икнул и, прикрыв руками рот, метнулся в туалет: блевать. Валентина возмущенно вопила. Колян невозмутимо ждал, когда первая реакция пройдет.
Получасом позже он предъявил листочек с результатами анализа обоих образцов: выходило, что по аминокислотному составу, количеству жира и прочих компонентов разницы не было. Далее, он изложил вкратце технологию обработки лягушачьей икры: ее нужно было отмыть водой от слизи, обдать горячей водой для твердости, окрасить в нужный цвет и посолить. Все! А что касается того, что икра лягушачья – это дело третье, потому что вот они, данные анализа, разницы-то нет! И зачем пугать бедных сограждан, говоря им всю правду? Кто в наше время говорит всю правду? Может, правительство? Или церковь? Зато денежки потекут – и не будет проблем с кредитом, а еще и останется!
На том и порешили. Двумя днями позже Петрович и Колян выехали в Астрахань.
В волжской пойме, на берегу протоки и близ множества болот, они арендовали за две сотни в день маленький деревенский домишко с удобствами во дворе, лодкой с подвесным мотором и погребом, который хозяин с зимы заполнил льдом. Далее, в Астрахани наняли фуру – рефрижератор, которая должна была везти груз в Москву; закупили провизии, одежды, мази от комаров и прочего снаряжения; наняли двух подсобников – жилистых испитых калмыков, Ивана и Дровяного. Когда все было готово, приехали Мишка с молодой женой и Валентина. Женщинам предстояло стряпать и спускать драгоценную добычу в погреб на лед, а мужикам – добывать икру.
Вот так и началось то, что описано в самом начале: Петрович обреченно брел по мелкому теплому болотцу, водя по воде широким сачком из капроновой сетки, насаженным на длинную рукоять.
Весна была в разгаре. Комары спешили напиться теплой крови и отложить яйца в мутную воду; по утрам франтоватые селезни буйно ухаживали за утками; в редких кустах по ночам сочно пели и щелкали соловьи; из неопрятных громадных гнезд, развешанных на прибрежных тополях, тянули голые шеи птенцы цапель. Но громче всех надрывались лягушки: с вечера далеко в степь уносилось, сливаясь в бесконечное «а-а-а-а», их кваканье. Поджарые самцы орали, раздувая прозрачные пузыри за ушами, и неистово приставали к раздутым от икры самкам. Местами лягушки образовывали сплошную копошащуюся массу. Вся прошлогодняя трава на мелководье была заполнена прозрачно-студенистыми в черных точках тяжами лягушачьей икры.
Колян и компания собирали обильный урожай, складывая на лед погреба пластиковые ящики, в каких обычно возят рыбу. Но не рыба была в ящиках, а икра.
За пять дней икры набралось набрали тонны четыре, и тогда Колян приступил к следующей стадии операции, взяв в помощницы Валентину. На костре во дворе кипятили в казане воду, протирали икру через редкое сито, обильно промывая, обдавали горячей водой и солили. За это время Петрович с калмыками нацедили еще полторы тонны икры. Дальше медлить было нельзя: в болотцах икра неудержимо зрела, черные точки начали подергиваться, превращаясь в головастиков. Да и в переполненном погребе товар мог перегреться и пропасть.
К концу работы Колян позвонил в Астрахань, и вскорости прибыла фура-холодильник. За небольшую мзду выправили документы на икру, в которых она честно значилась: икра лягушачья. Так ее можно было транспортировать в столицу, не опасаясь въедливых дорожных милиционеров. Петрович отбыл в Москву вместе с фурой, а остальная компания отправилась на поезде, с облегчением распрощавшись с комарами.
Дальше предстояла самая опасная часть операции: покраска икры и сбыт ее рыночным жучкам. Впрочем, и это дело прошло без сучка - без задоринки.
Через неделю, наконец, начали поступать дивиденды, а чуть позже мероприятие полностью окупилось. А вскорости нежданно вышел страшный облом. К Петровичу и Коляну нагрянул Мелик Рестиванян с рынка в Теплом стане и с порога заявил: вы, дескать, кого провести хотите, волки позорные? Икра-то ваша – белковая, а не натуральная, хоть и высший сорт! Да что же я, не знаю, что ли, ваша икра жесткая, не разжуешь, а натуральная – мяконькая…
Сговорились на том, что все последующие партии будут втрое дешевле: ну не рассказывать же, откуда взялась икра в самом-то деле. С трудом, но уладили дело и с другими оптовиками.
Когда дело было завершено, троица расслаблялась дома у Петровича. Зашел разговор и об икре, и тут вдруг выяснилось, что до поездки в пансионат никто из них осетровую икру толком-то и не ел – разве что с бутербродом из театрального буфета, три икринки под закуску. Тут кстати вспомнили и тетку из пансионата, что икрой торговала. Вот, говорил Колян, кабы не обдавали икру нашу горячей водой – и проблем бы не было, как есть за осетровую сошла бы. А все – от нищеты нашей, ну что бы ни прикупить в магазине, пусть и из под прилавка, но натуральной… А то взяли у тетки – а тетка-то барыжница, белковую икру за настоящую впарила. Ну, жулье!
Кстати, институт, в котором работал Петрович, не прикрыли: что-то сдвинулось в верхах, какие-то шестеренки скрипнули – и остановились, не завершив оборота.

 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
05:45 13.01.11
Брюлики


Баня. Колян и Петрович, распаренные, обернув чресла полотенцами, тешатся в предбаннике пивом под душевный разговор и сушеного кальмара.
- Ага, вот ты говоришь – искусство индивидуально, а наука – безлика и суха. А я говорю – все совсем не так. Наука не только несет в себе лик своих творцов – она еще и меняет мир. Да нет, вовсе не так, как думаешь: колба Бунзена, кружка, там, Эсмарха, мазь Вишневского, двигатель Ванкеля, проба Вассермана – это только названия. Сам мир наукой меняется, в глобальном смысле, по замыслу ученого и по образу его и подобию. Не веришь? А вот я тебе расскажу, Колян. Ты разливай пока.
В конце восьмидесятых служил я в одном институтике. Дело уже шло к развалу, кто поумнее – за бугор линял, а я – глупый да безъязыкий, да родители еще живы были, и мои, и Вальки моей – вот и остался. Демократия тогда достигла таких высот, что всяк работал на свой страх и риск: кто вечный двигатель раскручивал, кто – самогон из фильтровалки гнал, а я все искал, чем бы этаким заняться, и ничего в голову не приходило, потому что не привык без подсказки работать, да и сил не было: зарплаты тогда только из-за инфляции большими казались, а так – сто баксов получи раз в два месяца и ни в чем себе не отказывай. Хорошо еще, что удавалось на спиртогонном заводе подкалымить, щепу из вагонов мы с дружком там разгружали.
Налил? Ну будем. Душевно-то как…
Ну вот. И работал у нас один старичок, по фамилии Перельмутер. Его все Перламутрием звали. Сколько ему лет – никто не знал, и даже наша кадровичка, слышали люди, жаловалась: - Я – говорит – сколько раз его на пенсию собиралась отправить, а как до своего кабинета дойду – так забываю, а ведь у директора ну точно его портрет висит, хоть и написано, что Юстуса фон Либиха. Он, наверное, скрытый враг народа и менделист-морганист. И колдует наверняка.
Раз встречает меня этот Перламутрий в коридоре и говорит: «Зайдите, Саша, ко мне, поболтайте со стариком, так-то уж скучно, все один да один». А надо сказать, что рука у Перламутрия была легкая, и если он кому совет по работе давал, то получался верняк – кандидатская, а то и докторская. Ну, зашел я к нему в лабораторию. Оборудование там такое допотопное, что и не поверишь – да не о том речь. Поздоровались, и он мне с ходу – бух в мензурку пойла на два пальца. – Это - говорит - для расслабления сознания, потому что я вам, Саша, такие истины открою, что в напряженный ум без смазки они ну никак не пролезут. Пейте, не бойтесь, настоечка по рецепту моей мамы.
Сколько мы с ним выпили и о чем говорили – не помню, но утром голова не болела, а работа сама придумалась. И была ее суть в том, чтобы углерод из растворов гальванически высаживать. Скучно, говоришь, и непонятно? А я тебе сейчас растолкую. Всяк металл можно гальванически получить, а иные только так и получаются. А углерод – он почти что металл, ток проводит, а получают его совсем иначе. И такой он материал, этот углерод, что свойства у него всякий раз разные, по тому, как его произведешь. Вот я и подумал, что если его по-новому получить, то и материал получится новый да интересный. Составил я план, собрал оборудование, что под рукой было, а недостающее решил по соседним отделам поклянчить. И тут первая закавыка вышла: ни в чем этот проклятый углерод не растворяется, кроме металлов расплавленных, да он мне в таком виде не нужен. И вот мыслишка промелькнула: а не растворить ли мне карбид? Ну, ты знаешь, из карбида вонючий газ добывают, чтобы трубы в доме варить, да пацаны им глаза себе вышибают, когда балуются. Ну, так это один из карбидов, а их много. Пошел я в библиотеку, прочитал, что мог, засел за расчеты – и вышло у меня, что можно карбиды растворять, не во всем, правда, а только в очень специальных средах – ну, да тебе об этом скучно будет. Добыл я нужные соли, растворители, соорудил термостат с солевой рубашкой и инертной атмосферой, синтезировал нужные карбиды, гальваностат пристроил и на стальную подложку начал осаждать углерод. Все, вроде, нормально пошло, да только через пяток минут раз – и скакнуло напряжение на приборе, ток не идет, хоть ты тресни.
Всю ночь я репу чесал, все думал – где же ошибка? И тут осенило меня: углерод-то садится, только такой, что тока не проводит. А какой углерод тока не проводит? Точно, Колян, алмаз – ну ты быстро мозгуешь.
Утром побежал я на работу ни свет, ни заря, отмыл электроды и за кровных триста граммов спирта отдал рентгенщикам на анализ. Принесли они распечатку, я в картотеку STA залез, углы – интенсивности просчитал – и точно, алмаз получился. Тоненькая пленочка, поликристаллическая. Вот, думаю, ни хрена себе, это ж открытие, патенты – дипломы получу, докторскую сляпаю, мы теперь с Валькой заживем, в Сочи ездить будем, а то и вовсе в Египет!
Прихожу вечером домой, душа поет, а Валька такая грустная – грустная, морда блеклая, руки в цыпках… Ты, говорит, Саша, может сходишь еще на гидролизный, а то у нас с деньгами совсем туго. Я еще два подъезда взяла, лестницы мыть. Мишке к школе кучу всего купить надо, а у нас еще и за квартиру не уплачено…
И такая меня тоска взяла – ну, думаю, расшибусь в лепешку, а будем мы жить как надо.
На следующий день полез я в институтскую библиотеку и вычитал, что алмазы, в которых помимо углерода, есть бор и азот, проводят ток и очень ценятся ювелирами за редкий зеленый или голубой цвет. Добыл я два грамма нитрида бора в ИФВД – там у меня дружбан науку двигал, и стал растить алмазы на тоненьких вольфрамовых проволочках, таких, что и не видно. Вальке сказал, что в командировку уехал, а сам заперся в лаборатории и три дня не спал, жрал сухой хлеб, пил воду из-под крана да пялился на амперметр.
Вот через три дня кончился аргон в баллоне, отключил я нагрев, дождался еле-еле, когда термостат остынет, добыл стакан с расплавом и поставил его в раковину под струю воды – вымывать все лишнее. Башка гудит, глаза режет, руки трясутся – а у самого аж зуд в теле от нетерпения. И вот, вижу – из серой массы искорка цвета морской воды блеснула, потом – вторая. Разбил я к черту стакан, молотком остатки плава размолотил и извлек два восьмигранника чудного цвета, почти по восемь граммов каждый – это ж восемьдесят карат! Ага, думаю, я тебе, Валька, скоро на шею повешу колье из самых лучших бриллиантов, какие только свет видел, и не будешь ты мыть подъезды, а завалишься на теплый песок под пальмами у моря, и будет тебе хрен в белых штанах приносить кока-колу в хрустальном бокале… Видишь, какие у меня представления о хорошей жизни тогда были?
Сунул я алмазы в карман и домой намылился, а навстречу топает по коридору Перламутрий. Ну как, говорит, Саша, Идет работа? Вы, говорит, лавров в ней не найдете, но только не бросайте и не разменивайте на пустяки. А мне за то кое-какие грехи там – и пальцем в потолок сует – не то что спишутся, но приуменьшатся. Потому что труды ваши угодны Тому, кто видит все, а я вас направил все-таки…
Я ему и отвечаю, что, мол, не понятно, о чем это вы, Яков Израилевич, говорите. А он мне: «А вот слышал ты песню: «Ага, сферу долго-долго мять не уставая…»? Так это про меня, про меня… Ни черта я его тогда не понял, да и понял бы – не поверил.
Не помню, что я тогда Вальке соврал, но только через два дня был я у ювелира одного. Вот, говорю, можете купить или огранить? – и кинул на стол чудо синее. Он спокойно так взял, повертел, пощупал, понюхал и говорит: «Я, молодой человек, старик и мне в приборы смотреть не надо, чтобы видеть: не подделка у вас, не страз. А только таких алмазов не бывает, цена ему непомерная и вы скорее головы лишитесь, чем хоть десятую часть цены получите. И мне тоже жизнь дорога, у меня семья, а на хлеб с маслом пока хватает. Так что ни я вас, ни вы меня не видели. До свидания».
Ну, подергался я еще пару недель, и понял, что в одиночку с такими алмазами можно только пулю в лоб заработать. Против концерна «де Бирс» разве попрешь? Да они из-за дешевых алмазов не то что меня – иную страну в порошок сотрут. А тут еще какие-то типчики стали по улицам за мной похаживать, директор на ковер вызвал и два часа молол непонятно что – и о тематике внеотраслевой, на которую я напрасно деньги казенные трачу, и об открытом характере науки, и о возможности роста, открывающейся перед молодыми талантами… В общем, намекал, что делиться надо. А откуда он что-то пронюхал – бог весть.
В общем, какое-то время прошло – и тошнить меня стало от алмазов. По ночам кошмары снятся, убийцы с ножами мерещатся, Валька совсем измученная, психует, денег нет, Мишка с какими-то подонками связался, не учится… Ну, думаю, как же так – никто до меня не мог алмазы за здорово живешь растить, а на меня такая беда свалилась. Наверное, ошибка какая-то вышла, что-то не учел, да и не алмазы это, небось, а так – фигня какая-то. Собрал я установку по-новому, запустил – и получил простое покрытие, хоть и алмазное, но ни чем ювелирным там и не пахло. И так мне стало хорошо и просто – ну не рассказать. А как же, думаю, мои алмазы? Достал их, а они вроде как поменьше стали. Взвесил – и точно, уменьшились!
Пошел я к директору и рассказал все как на духу – то есть про покрытия, а не про алмазы. Тут же заявку на патент набросали, с его, понятно, участием, через год я докторскую защитил, замом по науке стал. Патент продали японцам и американам, и купил я Вальке золотое колечко, а в него вставил ограненный голубой брюлик на полкарата – настолько первый алмаз усох. Тот ювелир его и огранил, ни слова ни сказал, только губами пожевал. А второй алмаз совсем исчез, как испарился. Вот и верь потом в законы сохранения.
И вот с тех пор все думаю: а если бы не было у меня такой уверенности да желания, то, значит, и не получились бы алмазы? Выходит, коли Демокрит не уверовал бы в атомы, то их бы до сих пор и не было? Или, если бы Птолемей не придумал свою механику, то до сих пор плоская земля бы на китах стояла? И если бы слепой Галилей не пялился в свою трубу на луну, то висел бы над землей медный таз, гладкий и таинственный, без кратеров и морей? А что увидел бы другой – не Галилей – на луне? Какой она могла бы быть, если бы труба досталась поэту, а не ученому?
Выходит, и Адам с Евой были, и Бог их из рая попер, и в то же время как бы и не было их, потому что сущность мироустройства изменилась, не стало в мире места для того миропорядка.
Что же выходит, Колян, те, кто одержим страстно, до дрожи душевной, какой-то идеей, творят мир по своему разумению? Выходит, мы и есть коллективный Бог – многоликий, слепой, неразумный, убивающий одни понятия и выводящий их из круговорота бытия, но взамен непрерывно сотворяющий новые сущности снова и снова, вечно рискующий убить себя руками одной из своих инкарнаций.
А может, Бог един, но он постоянно – с первого дня творения – нашими руками снова и снова творит мир. Ведь что такое время, как не непрерывное сотворение мира…
В общем, я с той поры с наукой завязал, администрирую помаленьку. А что про Перламутрия – песню его я разгадал, да. Агасфер это был. Куда он делся - никто не помнит, как и не было его никогда.
А ты говоришь – наука безлика.
Давай, Колян, еще один заход с веничками – и по домам.
 отзывы (1) 
Оценить:  +  (0)   
12:23 13.01.11
Змей Горыныч

На прилавке в картонных гнездах лежали яйца, а рядышком на металлических шпажках были прикреплены ярлычки: «Столовое» - по тридцать пять рублей, «Диетическое» - по сорок, «деревенское» - по сорок два и «Богатырское» - по сорок пять. Петрович восхитился размером и названием и взял два десятка «Богатырских».
Дома он прошел на кухню, положил полиэтиленовый пакет с яйцами на стол и развязал его. Здесь его уже ждали: жена Валентина – поскольку ей нужны были его покупки, чтобы приготовить ужин; внучка Настя – из-за обещанных чупа-чупсов; приятель Колян – в нетерпении, потому что пиво степлится; волнистый попугай Жорик – совершенно бескорыстно.
Валентина разбила шесть яиц о край сковороды, в которой уже плевалось и шипело сало, и поведала, что желтков – четырнадцать, а значит, в каждом яйце – по два желтка, а в иных – и по три. Все, кроме Жорика, изумились, а Жорик сел на пакет, поклевывал осторожно одно из яиц и смотрел на публику осуждающе.
Потом ели яичницу – все, кроме Жорика, который улетел к себе в клетку демонстрировать приверженность вегетарианству, пили – кто – чай, а кто – пиво; болтали ни о чем и обо всем сразу. Зашел разговор и о многожелтковых яйцах: что будет, если подложить их наседке? Колян, как специалист, сказал, что ничего путного не будет – во-первых, потому, что яйца неоплодотворенные, а во-вторых, потому, что и прежде такое делалось, но безрезультатно. Настя высказала предположение, что два цыпленка в одной скорлупе подерутся до смерти, особенно если петушки, а Валентина, напротив, сказала, что раньше таких кур многоголовых наверняка втихаря выращивали, потому что прежде в любой столовке на две куриных ноги приходилось в среднем три куриных же шеи.
Потом мужики дымили на балконе, Валентина смотрела вполглаза телевизор, Жорик дремал на жердочке. Никто и не заметил, что из холодильника пропали три яйца – самых здоровенных, и что Настя, вместо того, чтобы, как обычно, воспитывать компьютерных кукол, запулилась в интернет, вооружившись блокнотиком, а потом о чем-то недолго шепталась с Коляном.
На следующий день произошли такие события:
- в старую коробку от обуви, наполненную ватой, Настя засунула терморегулятор от аквариума, который когда-то был, да потом надоел, а рыб скосила неведомая зараза;
- Жорик остался без поилки, потому что поилка была пристроена к той же коробке, а взамен попугай получил ванночку с водой;
- в коробку были уложено яйца, а вечером ненадолго зашел Колян и ткнул каждое в скорлупу тоненькой иголочкой шприца, причем никто, кроме Насти и попугая, об этом не узнал, хотя Жорик и пытался по-своему наябедничать;
- коробка была поставлена под кровать, вилка от терморегулятора воткнута в розетку возле пола, так что ни Петрович, ни Валентина ни чего не заметили.
Поразительно, насколько ненаблюдательны и беспечны люди – Петрович, который уже не раз попадал впросак с безответственными опытами Коляна, наверняка бы поостерегся, коли знал бы о коробке. Колян когда-то был причастен к разведению гигантских тараканов, все еще помнили вылупившихся от Жорика гибридов с плюшевой мышью, а тигр-шарпей, полгода назад живший у Петровича и Валентины, совсем недавно был продан в зоопарк за то, что изодрал когтями всю мебель в доме. Тигр-то точно был делом рук Коляна, а насчет Жорика и мыши он не сознавался – но кто еще мог втравить благонравную птицу в такое дело?
.Прошло двадцать два дня, в течение которых Настя переворачивала яйца, иногда отключала регулятор, подливала воды в поилку и, когда приходил Колян, шепталась с ним, причем чаще всего звучало противное слово «партеногенез». Под утро последнего дня из-под скорлупы раздалось пулеметное «тук-тук-тук», Жорик пронзительно заверещал, а Настя проснулась и достала коробку из-под кровати. Одно яйцо треснуло, в скорлупе пробилось отверстие, а из него высунулась мокрая голова на тощей шейке. Противная, надо сказать, голова – но птенцы и бывают противными, пока не обсохнут, как, впрочем, и люди. А что, есть же такие, что всю жизнь не просыхают – разве они вызывают у кого-то симпатию?
Настя осторожно разломила скорлупу, и птенец вывалился на вату. Был он тощий, с пупырчатой розовой кожей, с несоразмерно большими когтистыми лапками, длинным, похожим на крысиный, хвостиком и задранными кверху голыми крыльями. А еще у него было три головы.
Жорик заорал так азартно, что пришла Валентина. «Ой, какие птенчики!» - умилилась она. «Это откуда?» Насте пришлось признаваться: это – трехжелтковые однояйцовые сиамские цыплята.
Пока искали настольную лампу, чтобы обсушить птенца, пока думали, чем кормить чудо трехголовое, чудо это сожрало оставшиеся яйца со скорлупой и задремало с раздувшимся пузом.
Позвонили Коляну. Тот пообещал скоро быть и дал указания: согревать, напоить, руками не лапать. Жрать не давать до его прихода.
Выполнить последнее указание не удалось: когда Настя отошла от телефона, то обнаружила, что Пузан (так она уже окрестила новорожденного) слопал ее чипсы, а теперь сидел, вцепившись в прутья Жориковой клетки и тянулся всеми тремя головами к птице. «Дурррак!» - орал ему Жорик. «Дурак» - меланхолично и очень красиво, на три голоса по терциям, подтвердил Пузан, не прекращая осады.
Настя вцепилась в Пузана, пытаясь оторвать его от клетки. Пузан цапнул ее за палец – оказывается, у него были зубы! «Ба, он кусается!» - захныкала Настя. Прибежавшая на шум Валентина тоже была укушена. Чипсы и два яйца явно пошли Пузану впрок: за какой-то час он вырос почти вдвое. Тварь кое-как посадили в птичью клетку, а Жорик получил временную свободу с привилегией гадить с плафона на письменный стол. Пузан сидел, нахохлясь, и жалобно бурчал в три глотки.
От шума проснулся Петрович, любивший в выходной покемарить подольше. Он глядел на трехголовое создание и озадаченно тер то плешинку, то подбородок. Наконец, и Колян заявился – с фотоаппаратом и большой картонной коробкой.
Колян глянул на Пузана и сходу начал просвещать публику. По его словам выходило, что все позвоночные рождаются от большой и чистой любви, кроме некоторых рыб, которые из женского шовинизма плодятся сами по себе, не выходя замуж и совершенно непорочно, и называется это партеногенез. Некоторые амфибии иногда можно заставить вылупиться из неоплодотворенной икры, раздражая зародыши специальными химикатами, а на птицах такого проделать ни кому еще не удавалось. Правда он, Колян, занимался последнее время клонированием рептилий, и реактивы, избыток которых у него был, применил для выведения цыплят, но на успех особо не рассчитывал. Вот потому у Пузана явные признаки змеюки: зубы, хвост… Но крылья откуда? И почему ему не мешают три головы?
Тварь в клетке начала беспокоиться, явно намекая, что пора бы от слов перейти к обеду. Из холодильника извлекли мороженую овощную смесь, сардельки и пачку творога, чтобы определить, что Пузану надо. Тот сожрал творог и сардельки и потребовал добавки. В жертву науке пошел мороженый минтай, который был съеден с особым удовольствием. Наконец, чудо наелось и завалилось на бок, вздохнуло и сыто рыгнуло. Смрад был неописуемый, как будто рядом в лужу бросили изрядную кучу карбида. Петрович немедленно отреагировал: это же чистый фосфин! Как бы не самовоспламенился!
Колян добавил: «Вот он, фосфор из рыбы. А что, может, он и взаправду огнем дыхнуть может? Ну и ферментативная система! Сила!»
Валентину перспектива жить в одной квартире с Пузаном явно расстроила. Во-первых, жрет, так что не прокормить; во-вторых, кусается; в-третьих, воняет и может учинить пожар. Были еще и в-четвертых, и в- пятых… и вообще, может, он из Красной книги, или ядовитый.
Решили отложить решение до утра. Настю и Жорика переселили на ночь в комнату к Валентине и Петровичу, рядом с клеткой, где сидел Пузан, поставили детскую ванночку для купания, наполненную водой – на случай пожара. Окно распахнули настежь, благо что летняя погода позволяла.
Через неделю Пузан достиг размеров хорошего индюка, покрылся то ли перьями, то ли чешуей – переливчатой, с сизо-радужным отливом, каркал противным тенорком, доводя Жорика до нервического исступления и все время требовал жрать. Крылья у него вытянулись, кожистая перепонка на них тоже обросла чешуей. Пузан время от времени пытался махать крыльями, разметая из клетки, в которую едва помещался, мусор по всей комнате. А еще его головы постоянно разговаривали друг с другом, и речь эта, поначалу невнятная, становилась вполне осмысленной.
Настя по старой привычке оставляла в комнате, где теперь жил Пузан, включенный телевизор. Когда Валентина в очередной раз пришла кормить Пузана и задала вопрос: «Чего бы тебе дать, тварь ненасытная?» - Пузан заорал по обыкновению, на три голоса: «Кнорр – вкусен и скор! Не тормози, сникерсни! Биг-мак – только так!»
Еще тремя днями позже, когда Колян пришел проведать Пузана, Валентина расплакалась: мало того, что змеюка крылатая сжирает всю зарплату, так теперь еще и в клетке не умещается, орет целыми днями хором, а еще увидела по телику «Парк юрского периода» и теперь спрашивает – где это - Коста-Рика.
Колян пообещал что-нибудь придумать и сказал, что зря зверушку назвали Пузаном, потому что она – девочка, так всегда при партеногенезе получается.
Кончилось все на следующий день и очень хорошо: приехали по Коляновой наводке из Союза кинематографистов и забрали Пузю (так ее переименовали) на мосфильм, участвовать в съемках фильма «Никита-кожемяка и Чудище поганое», вы слышали – его Михалков ставит? Между прочим, Никиту-то чудище по сценарию сожрать должно.
А Петрович теперь покупает только «Столовые» по тридцать пять – из них точно уж никто не выведется.
 отзывы (3) 
Оценить:  +  (+2)   
12:24 13.01.11
Weavers , Михалковы непотопляемы по определению. Оно, как известно, не тонет. Насчет запятых вы, увы, правы: "тройка" по русскому языку в моем аттестате имеется, потому-то я и выбрал дорожку технаря.
Ширяев Иван, не, Михил Афанасьевич меня на повеесть "тараканы" вдохновил.
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
14:32 15.01.11
Символы


Сашка стоял у входа в парк с букетиком хризантем и ждал Валентину. Он то прятал цветы за спину, замечая любопытно-ироничные взгляды прохожих, то снова держал их перед собой. До прихода Валентины оставался еще час, и Сашка боялся, что цветы могут потерять свежесть. Он пришел слишком рано, но в этом был смысл: ранний приход означал для Сашки добровольную жертву. Таким способом он демонстрировал себе значимость встречи.
Был на исходе один из дней конца августа. Листья вязов, запылившиеся и истонченные, готовились умереть. Солнце походило на перезревшую грушу: мягкое, желтое, еще теплое, но уже словно бы подернутое восковой пленкой. Пахло приближением осени: горьковато, несильно, томительно.
Времени было полно, и, как обычно в таких случаях, Сашкины мысли беспорядочно и неспешно перемещались с пятого на десятое, следуя неведомо откуда берущимся ассоциациям.
Сашка думал: а есть ли эти запахи вне его, или же сам по себе он существует только как смесь каких-то там испарений? Вот эти хризантемы, источающие тот же запах уходящего лета, что они означают: пошловатый устоявшийся символ его чувств или что-то иное? И для кого, в сущности, они предназначены? Для Валентины? Но она и так знает, как важна для Сашки. Для него самого? Наверное, и для него. Или для этих то насмешливых, то безразличных людей, проходящих мимо, чтобы они знали, что он не просто так стоит здесь? Может быть, и для них – ведь не даром живет эта древняя традиция – приносить цветы на свидания…
Цветы и бабочки – символы радости и беззаботности.
Бабочки не знают радости. Только страх, боль и голод правят в жизни этих созданий – так уж они устроены. Когда Сашка прочитал об этом, он был потрясен: те, кто принимался им как воплощение радостного бездумного порхания, оказались существами, всю свою короткую жизнь убегающими от мук.
Лет десять назад, когда Сашка был еще пацаном, он однажды зимой умотал в поле на лыжах. Было пасмурное и безветренное февральское предвечерье, редкие снежинки зависали в воздухе. В рассеянном свете почти не было теней и белое поле сливалось с небом. Это было – как если повиснуть в серо-синем сумраке. Сашку тогда вдруг охватило острое чувство обособленности от остального мира. Он думал: как же так, вот – есть я, я думаю и чувствую, а есть другие люди, и я никогда не смогу узнать, что и как чувствуют они; я – один, и всегда буду один… Это было ужасно важно: и в смысле – очень важно, и в смысле – наполняло страхом.
С тех пор это ощущение отдельности от других людей иногда тревожило Сашку, но стало привычным. И вот – в его жизни появилась Валентина, и он с облегчением понял, что эта женщина отличается от прочих именно тем, что он соприкасается со скрытым внутри ее тела странным образованием, которое называется душой. Душа явственно была видна в глазах Валентины, в ее движениях, в том, как она смеялась – и каждый раз Сашку охватывало чувство теплого касания. Он думал: может, это только кажется, и родственность мне мерещится? Но случалось, что фраза, которую только начинала произносить Валентина, тут же срывалась продолжением с Сашкиного языка; любая шутка была понятна не только смыслом, но и интонацией и чувством общности; порой, когда Сашке вдруг хотелось взять Валентину за руку, он обнаруживал, что ее рука уже движется к нему навстречу. Это было так здорово – утратить чувство вечного одиночества, бессрочного заточения внутри своего тела!
Плана проведения нынешнего вечера у Сашки не было. Немного смущало безденежье, не позволявшее сводить Валентину в какое-нибудь шумное и блестящее место, но все тоже чувство родственности говорило Сашке, что в этом и нет нужды. Наверное, они будут сидеть на парковой скамейке и болтать обо всем сразу, и смеяться, и смотреть друг другу в глаза. Потом, когда стемнеет, можно будет долго – до усталости губ – целоваться. Потом он отведет Валентину домой и в подъезде они снова будут целоваться, и Сашка будет терять голову, а Валентина сумеет, будто услышав усиливающиеся толчки крови в его голове, отстраниться и, легонько щелкнув по носу, убежать домой. Вот еще одно, к чему они с Валентиной придут неизбежно и что Сашка избегал как-либо называть даже про себя: что это, только ли действие древнего инстинкта? Или же это еще и проявление бесконечного доверия, позволяющего впустить другого на самую заповедную из территорий – территорию собственного тела? И что здесь важнее? Одно Сашка знал наверняка: все, что пишут и говорят об этом - чушь, не имеющая отношения к нему и Валентине.
У самых ног суетливо толклись голуби. Сопровождаемая мамашей толстая девочка лет четырех бросала им подсолнечные семечки. Голубям доставалось немного: шустрые воробьи выхватывали корм из-под самого носа неповоротливых сизарей. Девчонка топала ногами, пытаясь отогнать нахлебников от голубей, мамаша ей помогала, бестолково размахивая руками.
И почему это, соображал Сашка, они отдают предпочтение голубям? Голубей – неопрятных, туповатых, терпят все, а, скажем, ворон большинство недолюбливает. А ведь ворона – умница, ехидство и сообразительность сквозят в каждом ее движении, она в сравнении с голубем – как Сократ рядом с попугаем. И вот – опять традиция, привычка считать ворону плохой, а голубя – хорошим. Голубь – символ чего-то там, и ворона, наверное, тоже символ. А что в этой жизни не символ? И вообще, можно ли увидеть что-нибудь в настоящем его виде, или же мы видим одни только отражения отражений в кривых зеркалах? Слова, слова, тусклые образы вещей, действий и мыслей – они мешали, выстраиваясь между миром и Сашкой, заслоняя собой то реальное, что составляло существо жизни.
И интересно, снова думал Сашка, а можно ли прикоснуться к существу вещей, увидеть мир таким, каков он есть – и сохранить рассудок, или же мир настолько страшен, что природа оградила нас от него бесконечной чередой знаков? Может быть, человек подобен слепцу в открытом поле, который на ощупь пытается найти опору для себя; и кто-то глумливый подсовывает слепому под руки то одно, то другое, радуясь удачному обману. Этот кто-то представлялся Сашке кривляющимся карликом в черном, и Сашка думал: неужели Бог таков? Почему он отделил людей друг от друга и от окружающего мира, оставив взамен живого единения пляску тусклых теней на кривой стене?
Сашка вспомнил, что видел однажды, как мать плакала, когда смотрела какой-то сентиментальный фильм по телевизору. А было ли там то, от чего стоило плакать? Кто-то выдумал сюжет, мало похожий на жизнь, и записал его маленькими закорючками на листах бумаги. Потом актеры разыграли сцены среди мертвых декораций. Стеклянный глаз камеры превратил кривляния актеров в ток, оставивший следы в магнитном порошке на пластиковой ленте. Эти отметины заставили особым образом работать передатчик телецентра и, перенесшись через сотню километров, пляска радиоволн отозвалась в контурах усилителей телевизора. Тоненький электронный лучик побежал по экрану, заставляя его светиться где сильнее, где слабее – и мать заплакала… Над символами символов, знаками знаков…
Но вот Валентина – она настоящая же! С ней не нужна шелуха пустых слов, потому что он и она – целое, не требующее символического обозначения, потому что он принимает ее такой, как она есть, соприкасаясь теснее, чем со стеблями букета хризантем, что уже заметно подувял! Иначе – зачем жить?

Сашка глянул на часы: еще полчаса. И тут же почувствовал приближение радости, передавшееся холодком меж лопаток. Он обернулся: Валентина шла к нему от троллейбусной остановки быстрым шагом, юбка вертелась вокруг ног, глаза сияли. Сашка издал вопль – и кинулся, распугивая голубей, к ней, на бегу размахивая над головой хризантемами. Толстая девочка озадаченно глядела ему в след.
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (+1)   
01:37 17.01.11
Петрович и Валентина


Когда Петровичу исполнилось четыре года, а звали его не Петровичем, а кто как: мама – Сашенькой, отец – Шуркой, а прочие – по-разному, ему приснился сон. В этом сне по пруду, в котором отец прежде купал его, плыла женщина или девочка – для Саши это было неважно. Сонные деревья склонялись над желто-зеленой водой, осока у берега стояла плотной стеной, а она плыла, медленно разводя тяжелую воду руками, и это казалось трогательным и печальным.
Несколько дней Саша ходил задумчивый и пытался вспомнить подробности сна, а однажды почему-то подумал, что вырастет, станет старым и умрет.
Наверное, именно в то время Саша осознал вполне, что взрослые делятся на мужчин и женщин. Он думал, что мужчины проще и лучше; они сильные, но порой опасны: от отца можно получить подзатыльник за непослушание, а плохие дяди, которые никогда в жизни не встречались, могут утащить и сделать что-то ужасное. Женщины громко разговаривают визгливыми голосами, и от них исходит удушливое тепло. От матери можно иногда добиться желаемого криками и нытьем, но чаще всё заканчивается обидой и слезами. Сладости тоже чаще достаются от женщин.
Мужчины жилисты и красивы, женщины – рыхлы, даже те из них, кто не отличается размерами. И еще: взрослым известна недоступная ему тайна, тяжелая и глубокая, как смерть, разделяющая мужчин и женщин на два лагеря, тяготеющих друг к другу. Какие отголоски этой тайны долетали до Саши – он не мог сказать, но в ее существовании был убежден.
Когда Саша учился в первом классе, он впервые почувствовал то, что взрослые называли любовью. Ему постоянно хотелось смотреть на девочку, сидевшую за партой впереди него, но – смотреть скрытно, так, чтобы она не заметила. Это не всегда удавалось, иногда она, обернувшись вполоборота, замечала его взгляд и краснела, отчего ему было неловко. Она – дочь грека–сапожника - была аккуратненькая, умница и отличница, с правильным лицом и большими темными глазами. Через несколько месяцев Саша сумел подавить в себе чувство, которое его тревожило, и все стало как прежде – просто и легко.
К седьмому классу Саша вполне представлял себе, в чем суть любви – и телесной, и той, что когда-то заставляла его неотрывно смотреть на одноклассницу. Он чувствовал себя неуютно оттого, что любовь - и прекрасное чувство, украшающее жизнь и делающее мужчин и женщин лучше, и одновременно являет собой темную сторону жизни, то тщательно скрываемую, то являющуюся поводом для самых похабных ругательств и анекдотов. Саша был уверен, что однажды у него будет настоящая любовь, и предощущал ее как полет вдвоем, полет без направления, полет в реве слышной только им двоим музыки, и чтобы – глаза в глаза.
Еще через год началось превращение в мужчину: неуемным стал аппетит, непрерывно растущее тело мешало неуклюжестью и радовало прирастающей силой, но не это было главным. И Саша, и товарищи сделались агрессивными, соревнующимися во всем: в силе и ловкости, в обладании вещами, в умении курить, материться, в осведомленности во взрослой жизни… Порой вспыхивали драки, яростные и почти беспричинные, оставлявшие ссадины, выплеск вскипавшего адреналина и затем – опустошенность ненадолго. Выделиться из толпы сверстников, стать первым в ней – и, вместе с тем, сохранить единство с группой, имея сходную одежду, поведение, манеру держать себя и разговаривать – это надолго стало важным.
Мир сделался вдруг наполненным множеством тайных знаков: музыка, прежде не привлекавшая, стала доводить почти до исступления, ее ритмический костяк резонировал с какими-то струнами в душе, отзываясь дрожью в мышцах и открывая потоки бешеной энергии. Совсем иным стало и чтение: если раньше Саша проглатывал книги, удовлетворяясь сюжетной канвой, то теперь слово наполнилось музыкой; особенно полно это произошло с поэзией, которая раньше казалась скучной, но теперь стала необходимой, открыв в себе ритм и множество смысловых пластов.
Тогда же Саша впервые ощутил желание близости, мутное и тягостное. Он всячески подавлял в себе животную тягу, считая ее чем-то стыдным, но справиться с ней окончательно было невозможно.
Саша заметил, как изменились его одноклассницы. Девчонки вытянулись и сделались очень разными. Явные признаки обозначившейся женственности казались совершенно неуместными и безобразными. Пухлые зады, грудь, заставлявшая сутулиться, неуклюжесть на уроках физкультуры, а еще – замечаемые порой тюбики с помадой, еще какие-то никчемные, по мнению Саши, зеркальца, расчески, заколки делали сообщество девчонок особым, едва ли человеческим миром. В то же время порой линии их тел казались непреодолимо привлекательными, живущими собственной жизнью. Часто он ловил себя на том, что видит силуэт бедра то в изгибе ветки, то в рисунке обоев, то в случайных тенях.
Однажды на школьном дворе Саша увидел группу старшеклассниц, которые танцевали – танцевали просто так, от хорошего настроения. Сашу поразило изящество и легкость их движений, и он подумал, что женщины не менее красивы, чем мужчины, просто красота их совсем иная.
В мае, когда Саша учился в девятом классе, он возвращался со стадиона. Впереди него шли еще несколько товарищей по тренировкам, среди них – Валька, тощая конопатая пигалица, которой он прежде не замечал. Валентина приостановила компанию и крикнула: «Сашка, ну что ты там застрял?». Саша догнал группу, но дальше он видел только ее, и даже когда говорил с другими, рассчитывал привлечь к себе внимание Вали. У нее были странные глаза – светло-зеленые, с легкой раскосинкой, с пушистыми светлыми ресницами, но в чем была привлекательность этих глаз – Саша не понимал.
Несколько раз после школьных субботних танцевальных вечеринок Саша увязывался за Валентиной, провожая ее до дома. Каждый раз после этого оставалось чувство досады, потому что мысли, одолевавшие его во время поспешного движения по полуосвещенным, мокрым от майских дождей улицам, совсем не соответствовали ситуации. Как умудриться не шмыгать носом, некстати замерзшим? Взять за руку – это можно или нельзя? Что бы такое сказать, не сморозив явную глупость или банальность и как, наконец, открыть рот и хоть что-то произнести?
Последние месяцы учебы отдалили Валентину и Сашу друг от друга. Нужно было сдавать выпускные экзамены и готовиться к поступлению в институт. Это была пора важных перемен в жизни, наполненная надеждой и тревогой. Время неслось стремительно, почти каждый день означал приближение к чему-то важному. Петрович поступил в институт, и там же, но на другом факультете, стала учиться Валентина.
В августе после четвертого курса, когда Петрович был в стройотряде, туда вдруг приехала Валентина, чтобы навестить свою подругу. Был какой-то праздник, послуживший поводом для не поощряемой начальством тайной попойки. Вечером у опушки леса горел костер, на противне жарилась кусками баранина, тренькали две гитары и голоса, постепенно становившиеся гнусаво-визгливыми от алкоголя, выводили старостуденческое «Бабка, дай на полбанки». Петрович пил и орал вместе со всеми, поглядывая через пламя костра на Валентину, устроившуюся полулежа на чьей-то телогрейке. Она, в отличие от других студентов, одетых пестро и едва ли не в рванье, была в брючном костюме и белой блузке. Петровича поразили перемены, которые он заметил в Валентине. Теперь это была женщина, яркая, с четкими линиями фигуры, плавными движениями, широкоскулая, с лицом значительным и строгим. Куда делась тощая Валька, которую он пытался провожать после школы? Несколько раз Петрович хотел подойти к Валентине, но так и не решился. Ему казалось, что вокруг нее есть незримая лента, на которой как бы написано: «Со свиным рылом – не заходить! Лохам – запрещено навеки!» Тот вечер он закончил, сильно захмелевший, целуясь с такой же пьяненькой хихикающей второкурсницей, имени которой потом так и не мог вспомнить.
В начале сентября был один из тех дней, когда уже не жарко, но солнце ласковое, а приближение осени заставляет впитывать в себя краски и запахи изо всех сил. Петрович шел в студенческое общежитие к приятелю и встретил вдруг Валентину, которой было по пути. Через пару кварталов робость оставила Петровича. Оказалось, что с Валентиной можно вести себя запросто – и тогда непроизвольно возникшее желание приукрашивать и врать исчезло. Валентина смеялась шуткам Петровича, морща нос, на котором жили светлые веснушки. Ее шутки казались Петровичу более остроумными, чем его собственные, а подтрунивание – необидным, домашним. Так легко Петрович себя не чувствовал ни с кем. Возле общежития они договорились встретиться снова.
Весь сентябрь Петрович прибегал по утрам к дому Валентины, чтобы ехать с ней в институт. Они были вместе все время, когда это было возможно, сближаясь все теснее.
Однажды, провожая Валентину домой, Петрович осознал вдруг, что Валентина для него роднее и ближе, чем кто либо раньше, что она важнее, чем родители и что жить без нее он не сможет, и что стать для нее таким же родным – это и есть самое главное. Он остановился, повернул Валентину к себе лицом и сказал: «Валька, выходи за меня замуж. Будем вместе, детишек нарожаем…». Валентина ткнулась носом ему в грудь и глухо произнесла, что подумает.
На следующий день Петрович созвонился с Валентиной и пошел к ней. У рынка, замусоренного, окруженного голыми деревьями, он увидел, что Валентина бежит ему навстречу, перепрыгивая через осенние лужи. Она обняла его и голосом, который Петрович заполнил на всю жизнь – полным чувства, прерывающимся – сказала: «Сашка, я очень-очень тебя люблю. Поженимся». Ощущение родства с Валентиной снова заполнило Петровича целиком для того, чтобы, став привычным и незаметным, не покидать уже никогда.
 отзывы (1) 
Оценить:  +  (0)   
04:51 17.01.11
Третий глаз

- А как же Ванга, а Джуна Давиташвили, а Нострадамус? А библейские пророки?! Ведь были же провидцы! Прошлое состоялось и впечатано в мир, настоящее – это складочка на скатерти мироздания, которую утюг времени гонит в будущее! И будущее предопределено прошлым и настоящим! Нет никакой свободы воли – все наши потуги изменить будущее есть результат уже свершившихся обстоятельств! Прошлое и грядущее равнозначны, а значит, человек, наделенный особым даром, может разглядеть будущее – пусть и не отчетливо. Но и прошедшее мы видим смутно. И все же при благоприятных условиях можно оказаться провидцем. Так, увидев отпечаток аммонита на камне в пустыне, мы догадываемся о древнем море. Но одно дело – когда провидцем становился пастух из синайской пустыни или средневековый монах, а другое – если бы пророком стал человек образованный, как ты или я…
- Да ладно, Петрович, не горячись ты так. Я вот уже прозрел будущее – придем мы домой, Валентина твоя понюхает воздух и скажет, что опять ты с Коляном и с пузырем в гараже философствовал. И будет нам с тобой на орехи. Ну что, гожусь я в пророки?
- Ты не ерничай, Дмитрич. Вот, говорят, восточные мудрецы особый третий глаз имеют, который для предвидения. А может, в самом деле – есть под теменем такой глаз, ну, как атавизм, или рудимент – хрен его разберет. Нашим предкам он ведь нужнее, чем нам, был, а потом раз – а атрофировался. Но не у всех.
- Остынь, Петрович, какой на фиг, третий глаз – тут и старых оба залить бы хватило…
Колян и в самом деле оказался пророком. Валентина осерчала и весь вечер не разговаривала. Ночью Петровичу снилась всякая гадость, в правом боку острым кирпичом давила печень, во рту копилась липкая дрянь. В муторной дреме Петрович все не мог отделаться от видения – ему мерещился налитый кровью глаз, прораставший у него то там, то сям, но чаще почему-то на спине.
На следующий день к вечеру у Петровича вдруг стало нестерпимо чесаться промеж лопаток – как раз там, куда рукой не дотянуться. Валентина хмуро оглядела Петровичеву спину и сказала, что у него там красная припухлость – может, ушиб в гараже, а может, зреет чирей и надо бы сходить в поликлинику, или просто приложить распаренной капусты. Капуста дома нашлась. Петрович обреченно улегся лицом вниз на диван, Валентина шлепнула ему на спину горячий мокрый лист. Ощущение ошеломило Петровича – вместе с болью он почувствовал – не увидел, а именно почувствовал – вспышку света.
Ночью, осторожно улегшись на спину, Петрович снова обнаружил при надавливании на припухлость цветные узоры, какие видятся, если надавить пальцами на глаза. Усилилась и боль.
Утром ощущение постороннего света со стороны спины стало острее, казалось, что при движении мельтешат какие-то фигуры. Петрович заперся в ванной и, манипулируя зеркалом ванной и маленьким, взятым из косметички Валентины, осмотрел спину. Из ложбинки меж лопаток на него глядел мутный с красными прожилками глаз, окруженный валиками опухшей синюшной кожи, мокрой от сукровицы. Петрович дернулся – глаз моргнул, и на мгновение стало темнее. Ванная накренилась и поплыла вбок, накатили тошнота и слабость. Кое-как натянув рубашку, Петрович приглушил поток света и движения. Еще парой минут позже он научился моргать новым глазом и закрывать его: держать глаз открытым под рубашкой было больно и неудобно.
- Как твой чирей? – спросила Валентина.
- Да так… Проходит, вроде… - почему-то соврал Петрович.
Субботнее утро выдалось жарким. Петрович, не поворачиваясь к жене спиной, надел старую майку – сеточку и отправился на улицу. Новый глаз позволял видеть находящееся позади, но это создавало дискомфорт и без привычки приводило к потере ориентации в пространстве. В том, что виделось за спиной, была и еще какая-то странность, которую Петрович поначалу не мог осознать. В конце концов, непрестанно оглядываясь, он выяснил, что улица виделась и спинным, и обычными глазами одинаково, но вот люди – те были разными. Понаблюдав пару часов, Петрович понял, что глазом на спине он видит людей такими, какими они будут спустя какое-то время, причем, чем внимательнее он всматривался и чем большим было расстояние, тем дальше в будущее удавалось заглянуть.
Это уже сулило перспективы, которые компенсировали бы неудобства, связанные с глазом на спине. Можно было бы подсматривать выигрышные номера еще не состоявшихся лотерей, успешно играть на скачках, да и вообще в любых тотализаторах – и будет не страшна предстоящая пенсия; любую болезнь можно будет давить в зародыше; стоит прочитать еще не изданные газеты – и можно будет предсказывать последствия любых экономических реформ. А игра на бирже – вот где золотое дно! Но нужно потренироваться в рассматривании будущего, следует найти лучшие точки для наблюдений.
И Петрович начал изучать новые возможности и тренироваться.
Скоро он понял, что чем дальше в будущее заглядывал, тем большего напряжения сил это требовало. Следовало каждый раз глубоко вдохнуть и задержать дыхание, а потому увидеть удавалось только эпизоды длительностью не более минуты. Кроме того, чем дальше он удалялся от настоящего, тем хуже контролировалось место, на которое он смотрел: взгляд непроизвольно смещался куда-то в сторону и Петрович не знал, где находится то, на что он смотрит. Мелькали чьи-то руки, появлялись незнакомые лица, кто-то ругался, кого-то вели под руки, а он пьяно озирался… Проку от этого не было никакого. Нужно было заглядывать еще дальше в будущее – и тогда, может быть, найдется что-то, достойное внимания?
Лет двадцать назад Петрович сдуру приобрел на квартальную премию телескоп. Полюбовавшись на луну, он закрыл объектив крышкой и забросил инструмент на антресоль. Теперь Петрович решил попробовать увидеть далекое грядущее с помощью оптики. Поставив на балкон треногу с трубой и отрегулировав ее высоту, Петрович прислонился спиной к окуляру, вдохнул и напрягся так, что покраснело лицо. Перед третьим глазом замельтешили странные картины.
…плоская равнина (аэродром? ледник?), вдоль которой, куда хватает глаз, тянутся бесконечные белые трубы. Меж труб бредут тощие голые люди – одинаковые, как близнецы. Через каждые несколько шагов они останавливаются и кладут ладони друг другу на лысые головы…
…город с огромной высоты. А может быть, что-то вроде печатной платы под микроскопом? Расстояние не определить: или это очень далеко – и тогда это огромные сооружения. А может, наоборот, очень близко…
…по небу, почти закрывая его, медленно летит циклопический самолет, крылья его снизу покрыты ржавыми потеками, отчетливо видны невозможной величины заклепки. С крыльев вниз падают, падают, падают люди – и не чувствуется в их падении ни трагедии, ни праздника… Деловито и буднично…
…красная луна на черном небе покрыта паутиной. Паутина ритмично исчезает и появляется вновь…
…люди в длинной одежде кладут улыбающуюся полную женщину в бассейн, она погружается в жидкость, делается прозрачной и вдруг начинает неистово биться, расплескивая воду, а затем исчезает...
…огромная толпа в странном медленном танце копошится в заполненном жидкой глиняной слякотью котловане, лица обращены к небу, улыбки слепцов, коптящие костры по периметру…
В том, что все это будет, Петрович не сомневался. Но какую пользу можно извлечь? Кто ему поверит? Когда и где это произойдет и как может быть истолковано?
Неделей позже после баньки были очередные хмельные посиделки в гараже у Коляна.
- Ты, Петрович, начет провидцев как в воду глядел: тут по телику одну бабу показывали из деревни под Красноярском, так она еще в тридцать седьмом предсказала, что негр президентом в Америке станет. Наверное, у ней этот самый третий глаз прорезан.
- А что толку? Кто ей поверил бы, в тридцать седьмом-то, да и не нужно это было ни кому. И потом, я ж тебе говорил, что будущее предопределено? А раз так, то и изменить его нельзя, коли что увидишь, то только такое, на что не повлиять, ни понять. И толку от этого третьего глаза – ни людям показать, ни пиджак надеть – одна морока. У самого у тебя такой бы прорезался, ты б взвыл тогда.
- Да ладно тебе, Петрович, что ты всякий треп близко к сердцу принимаешь?

Через три дня после этого разговора на спинном глазу приключился ячмень: веки сомкнулись, ушли в складки отекшей кожи, только ресницы торчали наружу, да невольные слезинки скатывались по позвоночнику. А вскоре глаз исчез совсем, оставив только припухший бугорок меж лопаток.
- Посмотри, Валентина, там у меня не чирей ли опять зреет? – попросил Петрович жену.
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (0)   
02:51 18.01.11
<< < > >>