Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Фантастика » Социально-философская фант-ка »

Странные люди

Предаваясь графоманским утехам безнаправленно, автор обнаружил вдруг, что проза у него явно тяготеет к двум темам: живописанию бытия семейной пары (Петровича и Валентины) и друга семьи (в традиционном, а не скабрезном смысле) Коляна и излиянию желчи по всяким поводам и без оных. Впрочем, темы эти часто пересекаются. Фантастические по сути сюжеты рассказов часто сочетаются с вполне реалистическими по форме, но реально вряд ли реализуемыми. Так, бомж в теории может стать президентом или известным жуликом (что, по сути, одно и то же), но на практике такого не бывает никогда. Считать ли такие сюжеты фантастическими? Не знаю. Пусть решает читатель, если он вдруг сыщется.
Книга задумана как сборник авторских рассказов, который будет пополняться (или не пополняться) в зависимости от реакции читателей.
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
03:19 13.01.11
1. Сила слова

Бог Протей создал себя из мрака и молчания, что таились под туманом небытия. Из надежд и стремлений он сработал время и, дав ему пинка, заставил идти. Потом, не медля, бог начал творить слова и наделять их смыслом и формой, для блеска натирая своей слюной. Но слова без цели кружили в темноте, не наполняя ее.
Чтобы устремить слова друг ко другу, Протей вылепил из своих тайных снов богиню любви и всемирного тяготения Онорею и приказал ей проявить свою силу. Ее волей слова едва не низринулись в пропасть всеобщего экстаза.
Тогда Протей из черных страхов и бесформенности изваял бога войны и отчаяния Иморроя, чтобы тот уравновесил в мире присутствие Онореи, и в мире возник Порядок. В Порядке чередовались свет и мрак, пустота и твердь, формы и хаос.
Довольный собой, Протей уснул, и в эту пору Онорея и Иморрой восстали на него. Из остатков безвременья, на крови и слезах тех, кто еще не родился, они замесили глину и вылепили из нее сосуд без дна – ибо только в бездонной емкости можно заключить бога, и увлекли туда Протея.
После того стали они играть словами, всякий сообразно своей природе, и сталкивать их, и дробить, и наполнять мир твердыми осколками, и тех первичных и пригодных для творения понятий, что создал Протей, становилось все меньше и меньше, а отыскать их в мире вещей становилось все труднее.
Истомленные, Онорея и Иморрой ушли за грань мира, чтобы отдохнуть, оставив взамен себя бестелесные принципы.
И воздвиглось то, что есть.

[aj]Сережа Кузлов работал собкором газеты «Шпонский мир». Когда-то он закончил филфак Краснозерского пединститута, но учительская стезя его не увлекла и он осел в газете. Работа была унылой, но привычной. Иногда материалы, добытые и обработанные Сережей, становились сенсацией, как, например, статья «Упавшее дерево придавило козу. Кто следующий?». Еще он вел в газете рубрику «Параллельный мир», ту самую, за которой следуют обычно объявления вроде «Потомственный колдун наложит руки», «Гадаю за любовь и приворот», «Триста обрядов для повышения потенции» и «Лечу геморрой по фотографии». В этой рубрике Сережа публиковал найденные им в Сети интересные материалы, и даже имел из-за своих заметок конфликт с батюшкой местного прихода.
Сережа жил в маленьком домишке на окраине родного Шпонска. Маму он схоронил пару лет назад, а невесты почему-то обходили его стороной, вот и приходилось жить одному, деля время между командировками в окрестные деревни, руганью в редакции, копанием в огородике и сном на истертых рубчатых простынях в кровати с провисшей сеткой.
Принято думать, что тонкие поэты и незаурядные философы живут в столицах. Ах, все это вовсе не так. Разве по силам столичному жителю ощутить пронзительную грусть поникшей по осени полынной степи? Разве может он, обитатель развратной и суетливой Москвы или надменного Питера, глубоко размышлять о судьбах мира сего? Нет, только провинциал, взросший в суровой и бедной среде, способен вычленить главное из потока событий и явлений и преподнести восхищенному миру простую правду во всей ее страшной и притягательной наготе. Вот и Сережа был поэтом и философом одновременно. Это ничего, что внешность его не вязалась с представлением о парадных портретах, что лучший пиджак был изрядно потерт, а галстук не подходил к нему совершенно; парадные портреты пишутся посмертно и домысливаются художниками по деяниям живописуемого.
Две мечты были у Сережи: обжечь сердца людей не только глаголами, но и другими частями речи, и, врачуя ожоги, увеличить свое материальное благосостояние. Зачем, спрашиваете вы? Ну-у, господа хорошие, кто же не хочет славы и денег! А ведь поэт в России больше, чем поэт, он еще и гражданин, а всякий гражданин алчет. Или алкует – это уж как повезет.
Еще обучаясь в институте, Сережа узнал, что в словах заключена страшная сила, но она доступна не всякому. Однокашники Сережи увлекали прелестных студенток в кровати общежития одной только силой убеждения, а у Сережи это не получалось; комсомольский секретарь факультета произносил проникновенные речи о строительстве новой державы – и другие ехали строить, а секретарь направлялся изучать опыт в братскую Германию. Профессор Кузмина на лекциях так и говорила: «Слово – огромная материальная сила».
В школе, когда Сережа изучал физику, ему говорили, что такое сила. Он как-то плохо представлял ее в виде вещественной субстанции, но в материальности нимало не сомневался. По всему выходило, что слово во всем сходно с силами материальными, и коли им овладеть, то добиться можно многого. Да и то, что он нашел в сети для рубрики «Параллельный мир», прямо-таки кричало о людях, владевших тайными знаниями и, вероятно, теми самыми могущественными словами. Вот, хотя бы, рыцарь Жеван Экибастузский, который занимался волхованием и предсказанием судеб и превращал вино в воду, за что и был арестован святейшей инквизицией. Среди орудий его богопротивного ремесла был найден пустотелый шар из горного хрусталя, заключавший в себе другой шар меньшего размера. Такой предмет не мог быть изготовлен силой человеческого искусства и к нему, несомненно, приложил руку враг рода человеческого. Шар безуспешно пытались разбить в ходе следствия и, только облив святой водой, от него сумели избавиться. Под пыткой Жеван признался в сношениях с нечистым и был приговорен к казни в очистительном огне. По пути к костру он сумел отвести глаза страже, монахам и толпе и исчез.
Французский монах д’Мартен умел показывать ад, пользуясь странной книгой. Обшитые красной тисненой кожей доски ее переплета были разделены двумя дюймами пустоты там, где полагалось быть страницам. Д’Мартена сварили в масле в 1593 году, а книга его исчезла.
Астраханский подьячий по прозвищу Иван Круглой умел летать сам и поднимал в воздух всякие вещи и похвалялся в кружале, что-де знает, как из простой щепы и купоросного масла произвести крепчайшую брагу, а из тех же субстанций, но с селитряной водкой, сделать особую смесь, которой можно взорвать половину Москвы разом. Ивана били кнутом, а потом заточили в сухом монастырском колодце, где он и умер по прошествии трех недель.
Начитавшись Папюса и других оккультистов, Сережа до конца уверился в правоте своих мыслей, но все эти мечтания так и остались бы бесплодными, если бы не случай. Точнее сказать, случаев было два.
Во-первых, Сережа купил за шестьсот рублей списанный на работе компьютер, чтобы без помех смотреть картинки нехорошего содержания с дисков, купленных на рынке. Компьютером он пользоваться не умел и, добыв книгу «IBM-PC для чайников», сдуру прикупил еще и «Программирование на языке QBASIC».
Во-вторых, он как-то зашел в фанерный павильон «Фортуна» на рынке, где стояли игровые автоматы, и проиграл почти восемьдесят рублей, что стало поводом для написания гневной статьи «Однорукие бандиты в Шпонске – доколе?»
Вечером, придя с работы, Сережа состыковал узлы компьютера и начал осваивать его. Вы думаете, что наш герой немедленно положил на выдвижную челюсть дисковода порнушный диск? Черта-с-два! Он запустил текстовый редактор и стал осваивать скоропечатанье. Дело двигалось туго, буквы разбегались, как тараканы из-под тапка, латиница наезжала на кириллицу и на экране то и дело рождались фразы вроде «Пршла васна. Цвепты расткрыли рылья». Но человек творческий и позитивно устремленный во всем может найти хорошее! У Сережи родилась идея, и, как всякий новорожденный, она была поначалу скукоженной и бестолковой.
Следующим шагом освоения компьютера стало программирование. Загрузочный диск с QBASIC прилагался к книге и, поковырявшись пару часов, Сережа составил первую свою программу. Она выводила на экран надпись «Как вас зовут?» и, после ввода имени, отвечала: «Привет, Сережа!». Дело оказалось неожиданно увлекательным, и скоро Сережа начал составлять довольно сложные программы. Когда он добрался до операторов статистических функций, у него прорезалась мысль: найти оптимальные алгоритмы игр, проверить их на компьютерных моделях и объегорить-таки обидевший его игровой автомат, а владельца – разорить. Книга «Теория игр» нашлась в городской библиотеке, но речь в ней шла вовсе не о Лас-Вегасе и Монте-Карло, не о фишках и кидалах, не о ловких крупье и бриллиантовых авантюристках; даже правил игры «в подкидного» и в «тридцать три» там не было. Страницы наполняли строки математических символов, а текст состоял из вызывавших приступы головной боли абстракций. И все же азы Сережа освоил! Он понял, что такое вероятность, как осуществлять перестановки и исчислять количество комбинаций.
Вот тут-то и произошел великий прорыв, без которого этого повествования не было бы. Сережа вспомнил, как, неловко тыча в клавиши, получал бессмысленные с виду сочетания букв, и понял, что куда ловчее и скорее, простым способом перестановок, это сможет делать сам компьютер – была бы только программа. И тогда осуществиться его мечта – найти самые великие слова, те, что могут все.
Не будем рассказывать, сколько мучительных вопросов предстало перед Сережей в последующие дни. Каким шрифтом нужно писать те слова: кириллицей, арабской вязью, кельтскими рунами? А может, нужны иероглифы, и тогда ничего не выйдет? Достаточно ли только составить текст, или же он должен быть произнесен? Но ведь мысль изреченная есть ложь… Какой длины должно быть слово? Порой отчаяние охватывало Сережу, но он отвергал сомнения и составлял новые и новые варианты программы. В файл данных были введены буквы алфавита, составленного для языка семипупцев – маленького племени из непальских предгорий, славившегося сакральными знаниями и изобилием фонем в речи. Понятное дело, Серегин комп не поддерживал шрифтов этого языка, но Серега собственноручно нарисовал каждую букву на бумаге, отсканировал и занес в машину в графическом формате, а остальное было делом техники.
Еще одна беда была в том, что быстродействие старенького настольника было низким. Серега поднатужился и произвел апгрейд машины, сменив материнскую плату и добавив памяти.
Итак, в конце лета 20… года все было готово. Генератор случайных чисел тасовал буквы, а по экрану двигались и двигались бесконечные колонки слов длиной от пяти до шестнадцати символов. На всякий случай Серега накрыл системный блок старой клеткой для попугаев. Зачем это было сделано, он и сам не знал.
Серега был опустошен работой и тем, что она перешла в совсем другую стадию, а потому на ночь выпил полстакана водки, чего прежде не делал никогда. Он заснул, а компьютер работал, экран мерцал мертвым серым светом и казалось, что кто-то в тишине едва слышно шепчет что-то.
Утром Серегу разбудили скрежет и удары. Между корпусом системного блока и решеткой клетки металось создание, похожее на шестиногую лягушку, щелкало здоровенными клешнями, таращило единственный синий глаз и шипело. Серега приподнял клетку – создание метнулось наружу, шлепнулось об пол, рвануло под кровать и там затихло.
Сергей вооружился шваброй и заглянул под кровать. Тварь сидела в самом темном месте и смотрела из-под клешни. Похоже, ей было страшно.
Серега позвал ее: «Кис-кис-кис!», не получил ответа и пошел к холодильнику, чтобы налить молока. Поставив блюдце под кровать, он задумался: а что же дальше? Он ждал чего-то другого, хотя толком не знал, чего же именно. Кроме того, чудо, несомненно, произошло, но каким словом оно было вызвано, теперь было уже не узнать: программа не сохраняла составленных слов.
Когда Сергей снова заглянул под кровать, тварь лежала кверху брюхом возле блюдца и не шевелилась. Молоко убило ее. Это решало проблему, но и показывало, что занятия Сергея – вовсе не игра и могут быть опасны. Он решил, что будет запускать программу только в то время, когда он дома. Выходило, что для этого оставались только ночи, потому что днем он был на работе, а вечером спасал от жары огород.
Две других ночи не принесли ничего нового. На третье утро он нашел в клетке горсть гвоздей, вполне обычных «соток», но со шляпками с обоих концов и таких хрупких, что ломались при падении со стола. Сергей сложил их в гнезда коробки из-под ампул для инъекций и убрал в шкаф. Коме гвоздей, в клетке обнаружился ломоть студня самого подозрительного вида. Проткнутый вилкой, студень начал греться и исходить паром, а когда Сергей вынес его в совке во двор, по почерневшей съежившейся поверхности уже бегали маленькие злые искры. Парой минут позже только запах горелого мяса и почерневшая краска на совке напоминали о случившемся.
Вечером Сережа вышел с лейкой в огород. Помидоры уже завязались, кусты с поникшей листвой просили полива.
За штакетником стояла соседка Галка и смотрела на Сережу. У нее были замечательные глаза: карие, смеющиеся, с пушистыми ресницами. Ее кожа там, где не скрывало легкое платье, была вызолочена предзакатным солнцем.
Сережа поставил на землю лейку и молча смотрел, не зная, что сказать, на Галку. Наконец, она показала ему язык и побежала к своей калитке. С лебеды, которую соседка задевала ногами, поднимались желтые облачка пыльцы. Пахло летней степью, одуряющее и горько.
Закончив полив, Сережа вернулся домой и включил компьютер. Он изменил в программе длину слов, увеличив ее до тридцати двух символов, и убрал клетку: будь что будет!
Ночью компьютер серыми полосами гнал и гнал по монитору слова; Сережа тревожно дремал и не видел тусклых сполохов, плывущих от системного блока.

В пустоте бездонного сосуда Протей очнулся от дремы, в которой пребывал несчетные века. Он направился к стенке и вскорости коснулся ее. Стенка прогнулась и завибрировала, но не разошлась. Протей почувствовал: осталось немного, преграда истончается. Это могло означать одно: кто-то продолжает его работу по строительству мира и скоро он будет свободен. Протей злорадно подумал о том, что Онорее и Иморрою следует позаботиться о своей судьбе, и снова задремал.

Проснувшись, Сережа огляделся. Ничего примечательного не произошло. Диск монитора сжимался и разжимался в обычном режиме, бахрома шевелилась, отображая символы. Настроение с утра было приподнятое и одновременно тревожное. Сережа стал прикидывать, сколько вариантов прокачалось за ночь, и тут вдруг понял причину странного душевного состояния. Просто ночью ему приснился сон, в котором он видел Галку. В том сне они шли по бесконечной дороге под бархатным небом, усыпанном звездами, и впереди была вечность.
Сережа вздохнул и решил вдруг, что все его игры в слова никчемны и глупы. Он не стал возиться с остановкой программы, а просто обесточил компьютер.
Он взял лейку и, радостно выпуская пар из дыхалец, побежал в огород.
Помидоры после вечернего полива расправились, внутри плодов уже явственно проглядывались личинки. Скоро они раздобреют на сочной мякоти, нальются жиром и сладостью и тогда будет первая летняя жареха, под которую не грех пропустить пьянящих почек синего салата.
Хлопнула калитка. Галка шла по улице, снова глядя на Сережу, и оба сердца его зашлись от восторга. Мир, многократно отраженный в ее фасеточных глазах, сиял; хитин верхних рук отливал розовым металлом; тонкая ткань над дыхальцами двигалась в такт дыханию, легко и ровно.
Сережа окликнул Галку и они сошлись, разделенные штакетником.
Прошло три месяца. Сережа и Галка живут вместе. Они обменяли две двухкамерные норы на трехкамерную. Скоро в третьей камере Галка отложит яички, и Сережа будет их обдувать. Врач говорит, что яичек будет не меньше десяти.
Сережа написал статью «Упавшим струбом разрезало подкрыльника. Кто следующий?» Статью заметили в области, и Сережу ждет повышение. Еще он борется с оккультизмом и суевериями, разоблачая их в своих заметках. Порой он думает, что это так хорошо – мир, не зависящий от слов, вечный и неизменный.

2. История Плоскостопии


Коза Дереза стояла на береговой кромке великой Молочной реки. Задние ноги ее вдавились в дрожащую твердь кисельного берега, а передние были по самые бабки погружены в теплое молоко. Вечерело. Коза, двигая из стороны в сторону челюстью, смотрела на небо. Над закатом, окрашенный последними лучами солнца в морковные цвета, летел ангел, маленький и невзрачный. Коза безразлично думала о том, что ему, наверное, одиноко летать в холодном извечном покое. Зябко передернув боками и оскальзываясь в черном от вечернего сумрака киселе, Дереза побрела на ночлег.

***

В стародревние времена, в неведомые годы, не за тридевять земель, а вовсе рядышком жил-был царь Демофил в стране Плоскостопии. Вел Демофил родословие от князя Светодера Большое Дупло, которого призвали плоскостопцы на княженье из далекой Мореходии, ибо слыла Мореходия кузницей кадров. С ходу, рукава засучив, взялся Светодер за дело и для почина вырвал глаз родному брату – чтоб другим неповадно было. И потомки его усердно Плоскостопией правили: и святой Плоскогуб Самоедский, и великомученик Радодуй Усердный, и жестокий Иолант Кроткий, и так – до царя Демофила.
Был в Плоскостопии обычай: все цари брали себе жен из дальних краев. Так еще от Светодера повелось, который женился на Кранбалке Прямохожей из далекой Капутии. И отец царя Демофила, Долболоб Светлый, был женат на заграничной принцессе, красавице Промилле Грузногузной. А был тот обычай оправдан, потому что нельзя было царю смешивать свою кровь с простородной, и не по прихоти, а по большой государственной нужде. Нужда была проста: страдал народ Плоскостопии неизлечимой наследственной хворью, а называлась та хворь по разному: и курослепостью, и дыроглазостью, и скудоокостью. Нет, видели люди кое-что, но перспектив не различали, выгоды своей не разумели, светлого будущего не прозревали, а потому нуждались в ясноглазом поводыре, не отягощенном родовой болезнью, чтоб вел слеподырые люди своя к светлым горизонтам.
Конечно же, один царь с целым народом не справится, нужны ему сподвижники и сотоварищи. Таковые и были: кто духовной сферой заведовал, кто – правежем и пенитенциарной системой, а иные даже образованием и здравоохранением. Ну, да не о них речь, потому что все же только самолично Демофил видел, где на пути народном к светлым далям лежат пропасти, буераки, препоны и прочие преграды, и знал, как через пропасти мосты мостить, овраги обходить, препоны одолевать. И так у него ловко это получалось, что даже вручили ему соотечественники особливую награду – звание почетного мастера стипль-чеза, а по нашему – бега с препятствиями.
Но, как водится, в семье не без урода, во всяком стаде есть паршивая овца. Так и среди плоскостопцев завелись вдруг агитаторы-провокаторы и стали народ смущать, что, дескать, в соседней Бруталии подошли к светлому будущему аж на полверсты ближе, а в заморской Трудоголии вот-вот вступят в это самое светлое будущее. А все от того, что будто бы идут не с поводырем, а все скопом, назначая себе народного Глазомера-ясногляда из числа Умудрившихся.
И откуда они взялись, смутьяны эти? То ли сами родились, согласно науке геномике, из старой мякины и мышиной шерсти, то ли приехали из-за синь-моря в опломбированных ящиках – то доподлинно неизвестно. Но отличить их можно было сразу, потому что не поклонялись они, как все прочие, Двум Лысым Фазанам и Такой-то Матери, а, собравшись в кружок, читали книгу «О марже и грабеже» и молились на портрет Бородатого Карлика.
Был у смутьянов старшой, великого ума человек. И не в том дело, что сочинил он страшные заклинания «Матерям – сто клизм, эмпирикам – кретинизм» и «Три родника и три составные части Карлика»; а в том дело, что умел он смотреть с особливым прищуром, и открывались ему дали, что за ненаставшими веками и неоткрытыми землями спрятаны, и даже еще дальше. И были те дали светлы, необъятны, и стояли там устремленные в небо легкие города из крылатого металла на кисельных берегах молочных рек. Конечно же, иные сомневались: как это – строить город на кисельном берегу? Не увязнуть бы! Да и молочные реки сомнительные: текут, не прокисая, не створаживаясь. Уж не из-за холодных ли русалок? Этих иных старшой с прищуром увещевал человечно, но и брал на заметку.
А звали-величали старшого просто: Лукич.
И вот случилась у царя Демофила незадача: ввязался он в войну с банзайцами из далекой Харакирии, да и проиграл ту войну подчистую. Вроде бы, ничто такого исхода не предвещало: и шапок для закидывания малорослых банзайцев было припасено в достатке, и знамена не сопрели от прежней мирной жизни, и даже на пароходе «Варнак», что отправлен был к берегам Харакирии, трюмы забиты были пареной репой и лущеным горохом для обстрела вражеских берегов – но вернулось демофилово воинство в полной конфузии, с намыленной холкой, и единственным трофеем стали скорбные строки «Спит гаолян» из песни «На сошках обжулили».
Нам-то понятно, что случилась беда от того, что остался Демофил в стольном граде, а не окинул яснозрячим взором поля битв. Но как же обрадовались провокаторы-агитаторы, как заулюлюкали, как резво начали писать подметные листы и мутить народ! И пошло у них дело на лад: неделя не изошла, в аккурат к празднику Двух Фазанов отправили Демофила в узилище, а там и в распыл пустили вместе с супружницей Резистенцией и наследниками. И стал Лукич избран Самым Зоркошарым в Плоскостопии.
Вот построил он всех плоскостопцев в колонну по три и повел их к светлым далям. Чтоб не отвлекались, велено было всем глаза закрыть, а кто по сторонам зыркал – тех специальные люди отлавливали и на перевоспитание отправляли в нарочитые поселения, где ростки светлого будущего особливо бодро произрастали, чтобы они, да те, кого Лукич раньше заприметил, сами убедились в его правоте. А позади колонны самые бравые соратники Лукича пошли, шаг чеканя, за что и получили прозвание чекисты. Легко можно было чекистов определить, потому что от горячего сердца рубахи у них на груди обугливались, на холодных головах иней сверкал, а руки были такие чистые, как будто их три дня вымачивали в вошегонном щелоке.
Вот идет колонна день, идет другой, третий – и уже явственно запахло и молоком, и кисельные берега под босыми пятками зачавкали. То-есть, может, и не кисель это был, но велено считать киселем – и точка, а когда в колонне одни незрячие да голодные, так немудрено и обмишуриться. Колонники радостно лопатами машут, ложки из-за голенищ достают и Лукича-дальновида прославляют всячески. Да случилась вдруг очередная беда: надорвал Лукич здоровье непрерывным глядением в сладкие дали, воспалились застарелые мозоли, заработанные сидением в иноземных эмиграциях, и отошел он в мир иной, к Трем источникам и Трем составным частям.
Погоревали плоскостопцы, положили Лукича в стеклянный гроб и спрятали тот гроб в глубокой пещере, поставив для охраны семь богатырей. Так и прежде делалось, потому что рано или поздно найдется чудо-королевич, поцелует в сахарны уста мертвого, и восстанет он краше прежнего, чтобы опять повести народ к пряничным домам и райским кущам.
Был у Лукича любимый соратник, хоть и малорослый, но умевший видеть поверх голов. Его и назначили новым Самым Зоркошарым. И звали его за крепкий характер Чугуниным. Первым делом провел Чугунин ревизию – все ли в колонне по трое стоят, и прямо ли идут и не искажают ли линию. И нашлись-таки и бокоходы, и нарушители генеральной линии, и отступники, и даже поворотники. Их пожурили мягко и ночью в овраг свели, а что с ними сталось – то неведомо. Еще теснее стали ряды, плотнее колонны, громче песни, ближе кисельные берега.
Но, видать, завидовали плоскостопцам в иных землях, потому что напали на них страшные орды из Капутии. Остановил Чугунин свои колонны и придумал страшную хитрость: погрести капутийцев под телами плоскостопцев, закидать головами однородцев, сделать так, чтобы увязли они в массе телогреек и сломались под тяжестью обозных телег.
Долго длилась битва, без малого вся репа в амбарах кончилась, плоскостопцы целыми городами в распыл на супостата пошли, а сам Чугунин глазоньки проглядел, стоя по ночам у окна в дворцовой башне над входом в Лукичеву Пещеру. И все по его планам вышло, потому что в аккурат к концу четвертого года великой битвы одолели супостата и захватили главный его город – Хендехохск.
Ах, как возликовали слепошарые, как еще шибче стали любить своего Верховного Дальнозрячего! Но вышел Чугунин к народу, и объявил, что растерял тот остатки видения, исказил генеральную линию, разучился ходить не по военной нужде, а по политической необходимости, а потому следует провести чистку рядов от чуждых элементов, что норовят доверчивый народ завести в дебри да болота. Снова вышли молодцы с горячими сердцами и чистыми руками и провели чистку, прореживание, корчевание и добрые беседы – да так усердно, что вскорости снова запахло молочными реками, кисельными берегами и городами неслыханной комфортности. Но тут вышел у бессмертного Чугунина запас здоровья, и отправили его в пещеру под бок к Лукичу. Ох, и скорбели же толстопятые плоскостопцы, и рыдали же, вцепившись друг в друга: «И кто же нас, темных, будет вести к молочным рекам? Теперь не то, что киселя – простого кваса не увидим! Горе нам, курослепым, неумудрившимся!»
Но не быть пусту святому месту! Нашелся добрый молодец, собой гладкий и в косоворотке, Микитой Довгопузом прозывавшийся, встал впереди народа и повел, объясняя, что Чугунин, хоть и большого ума человек, но прореживал и сплачивал излишне рьяно, потратив на это купленные на казенные деньги патроны. А вот коли распахать целину, да посеять заморский маис, то все будет, как надо. Иные засомневались (вот ведь, корчуешь их, корчуешь, а они все лезут и лезут!): зачем нам маис, если впереди молочные реки с берегами из крутого киселя, коврижки с маком и пирожки с луком? Но тут вышли вперед люди с холодными головами и объяснили, что сомневающихся будут брать за химок, потому что приспело время химизации.
Так шли они и шли, по дороге разбрасывая зерна маиса и занимаясь химизацией, и уже явственно пахло если не молоком, то коровьим навозом и теплым хлевом, если и не киселем, так горячей краюхой, и совершили немало полезных дел:
- придумали страшную бомбу, чтобы обороняться от любого супостата, который покусится на молочную реку;
- построили громадную катапульту и запустили в небо двух собак, прозывавшихся Кошка и Мышка;
- на всех встречных реках понаставили запруд, чтобы, когда молоко в них объявится, зря бы не терялось.
А сам Довгопуз не токмо среди Плоскостопцев заметен был, но и в прочих заморских землях, потому что на устрашение врагу в далекой Кастратии поставил плоскостопские катапульты, а на всесветском собрании портянками размахивал и по трибуне опорками стучал, отчего у жен заморских послов сделалась мигрень и неурочные роды.
А далее понеслось время вскачь, замелькали Верховные зрячие, сменяя друг друга, начали множиться буераки и препоны, заскучали плоскостопцы и разуверились. И из-за стены, под которой был вход в Лукичеву пещеру, стал по ночам приходить призрак царя Демофила и смущать народ: а при мне-то, дескать, лучше жилось, молились Двум Фазанам и Такой-то Матери, не водилось чекистов, порядок был и рек молочных не искали, потому как не знали в них нужды…
Под смуту эту объявился новый Зрячий, по имени Пальцын, и повелел стройные ряды распустить, и каждый чтобы сам шел к молочной реке, а напоследок чтоб вывернул карманы да раскрыл рот: не утаил ли от общества крошку махорки либо алтын за щекой? И нашлись-таки и утаенные алтыны, и отняты были крохи махорки, да так ловко, что поначалу никто и не понял: кем и как. Зато ликовали плоскостопцы, валили наземь каменных истуканов на площадях, пущали змеев и устраивали огненные феерверки, пили враз подешевевшую брагу без меры и кричали хором: «Сво-бо-да! Сво-бо-да!» Тут припомнились все обиды, учиненные в прежние времена. Вернулись из Комылских болот неправедно переселенные хабарские племена и обнаружили, что земли их заняты потомками заплечников; данники из камазских степей потребовали сатисфакции и компенсаций; на Крылатом Мосту в стольном граде сидели страшные бородатые гномы, что лишились вдруг заработков в своих пещерах, и гремели день и ночь касками по мостовой. Все словно разом лишились разума, и даже Пальцын, приплясывая с сображниками, отдал иноземцам поднадзорные земли задаром и под крики «Зеер гут! Плскостопцы – карашо!» - вывел дружины, отправив их подавлять внутреннюю смуту, что началась в Плоскостопии.
Города и веси населила страшная братва, что обложила данью всех мелких торговцев; мутноглазые торчки в открытую торговали маковым соком; стражники сговорились с судьями и братвой против всех; по подмосткам балаганов скакали петухи в голубых перьях и визжали песни столь непристойные, что и слушать нельзя, но даже невинные девы, коих почти не осталось, не краснели; служители Двух Фазанов приободрились и развернули торговлю хмельным и землями – и много еще чего удивительного случилось в то время.
Но тут и Пальцына призвала Такая-то Мать и Два Фазана. Новые Зрячие уже никого не удивляли и не радовали, и пришлось им самим себя выбирать и назначать, а прочие брели по привычке в неопределенном направлении, считая молочные реки всего лишь метафорой загробного бытия. И никто не замечал, что пахнуть стало иначе, что кислым и тяжелым стал воздух.
Так продолжалось много лет, но однажды сопливая Маша, трехлетка, что осталась без сторчавшихся родителей и жила у бабушки с дедушкой, прибежала домой и закричала: «Дошли! Дошли!»
От этого крика задрали плоскостопцы понурые головы, разъяли склеившиеся веки и увидели, что от горизонта до горизонта тянется топкий берег, заваленный грудами осклизлого красного киселя, а меж берегами течет мутная зловонная сыворотка, неся островки гнилого творога. «Вот, это она виновата!» - услышали они возглас Последнего Зрячего, что тыкал перстом в строну козы Дерезы. «А-а-а-а!» - закричала толпа и кинулась убивать козу.
И никто не заметил, как желтой искоркой мелькнул над горизонтом и упал, вскрикнув, маленький жалкий ангел, и как разом почернело с стало сворачиваться и остывать небо.

3. Сказка о счастьи и несчастьи


      Жил один сильно ученый профессор в далекой стране – может, в Синфузории, может – в Фломастерии, а то и в самом Сушибаре. Вот пошел он раз в поликлинику, и нашли у него врачи под коленкой бородавку. Понял ученый, что жизнь его подходит к концу, и стал подводить итоги земного своего пути.
      С одной стороны, сделано много: отчетов пять шкафов, статей полтысячи штук и даже две монографии. И признание со стороны ученой братии есть, званиями, чинами не обижен, в президиумах трижды в год сиживать приходится, медалью Брахенбоденцоллерна награжден, а уж на банкетах выпито-съедено было столько, что не перечислить. А с другой стороны, как-то маловато дошло до простых людей: всего то и удалось, что внедрить квадратные кнопки вместо круглых, да была еще технология литья галош из использованных жевательных резинок, хорошая, надежная технология, и галоши получались очень практичные, но что-то не срослось – то ли жвачки сдавать на переработку никто не стал, то ли галоши из моды вышли, и дело заглохло.
      И вот решил профессор сделать что-то такое глобальное, чтобы память о нем в веках жила, чтобы потомки каждый день поминали его добрым словом, чтобы памятник стоял на каждом углу, портрет был на каждой стене, бюст – на каждом столе. День и ночь думал профессор: чем же порадовать людей? Пищей? Наедятся от пуза, осоловеют и добрая память утонет под жировой складкой. Кровом? Поделят, и опять у одних будет избыток, а у других – шиш. Одеждой? Но ведь мода преходяща. Так что же нужно людям для вечного счастья?
      Тут и осенило сильноученого профессора: не нужно ничего людям, кроме этого самого счастья. А раз так, то нужно придумать карманный агрегат на батарейках, который бы выдавал счастье силой сто килоэкстаз по три часа ежедневно. Осталось только определить, что такое счастье, дистиллировать его, измерить границы переносимости, изучить химический состав и структуру, синтезировать в лаборатории, а там и до карманного осчастливника дело дойдет.
      Вот, как и полагается, засел профессор за книги и периодику, стал все о счастье читать. Узнал он, что счастье рождается в мозгу, что есть там железа специальная, что выдавливает в кровь слизь с эндорфинами, и делается от этого хорошо до невозможности. Купил профессор десяток белых крыс, навтыкал им в мозги проволок и повторил старый опыт: жмет крыса лапой на педаль, ток ей в железу идет, и падает крыса от счастья в обморок, а как очухается – снова лапкой о педаль лупит. И так – пока не помрет от счастья. Вот и подумал профессор: это что же получается: первое поколение людей с такими счастьегонами вымрет, а кто же меня потом добрым словом поминать будет? Это ж не счастье, а какой-то суррогат получается…
      Тогда стал профессор наркотики изучать, чтобы найти безвредный, чтоб привыкания не было, чтобы дешевый и в каждом доме можно было бы его из простой пыли сварганить, чтоб не нужно было его пускать по вене, а так – подержал в ладошке – и он всосался. И стало даже что-то получаться, но пришли к профессору из комитета по борьбе с незаконным оборотом, повязали и отвели в темную. Если б не заступничество Нобелевского комитета да одного академика в авторитете, сидеть бы профессору в кутузке до самой кончины. И пока мытарили бедного ученого злые менты, подумалось ему: а чем тот наркотик лучше проволок в башке? Опять что-то не то вышло…
      Тут осенило его снова, поскольку приходил к нему в узилище старый священник и объяснил, что Бог есть любовь, а любовь и делает счастливым человека. И стал он изучать религию и любовь во всех ее проявлениях.
      Сначала, конечно, засел за Священное писание, Жития святых, богословие, а там и за историю религии и увидел, что несчастных и среди верующих немало, что и сама вера счастья не приносит, что столько народу на кострах и в крестовых походах погибло, что и не сосчитать, а еще больше пострадали те, кого осчастливить крестоносцы тщились. А когда принял он в расчет, что первый грех совершила вовсе не Ева, потому что в момент кражи яблока не ведала еще разницы между добром и злом, а Тот, кто счел возможным обречь и ее, и все ее потомство на неизбежную смерть, и заставил их всех рожать в муках детей своих, и добывать хлеб в поте лица своего, и нести страшный ответ за невинную шалость прародительницы, то и вовсе извращением показалась ему любовь к старому небесному тирану.
      Тогда стал он читать о любви земной, стал ее в мегапорнах и микроджульеттах мерить, но и тут зашел в тупик, потому что вот она, любовь, вроде бы была – а прокисла, и на свадьбе глядит счастливая невеста лучистыми глазами на своего возлюбленного, а он – рожа сытая, пьяненькая, на подружку ее пялится, и вцепляется ему невеста в бесстыжие бельмы, ломая маникюр, и бежит со слезами к маме… А вот - муж с женой живут в браке тридцать лет, а словом за день не перемолвятся, и спят порознь… И другие формы любви не вечны, и переходят в противоположность свою, и делают людей несчастными: родители тиранят детей, дети обкрадывают родителей и доводят их до могилы, а уж любовь к родине сроду не была взаимной и ничего, кроме несчастий, не приносила ни любвевладельцу, ни родине, ни прочим.
      Тогда решил упрямый профессор: раз не берется проблема в лоб, то возьмем ее обходным маневром, узнаем, что такое несчастье и через разрушение его сделаем всех счастливыми!
      И стал он классифицировать и препарировать те беды, что подстерегают человека в жизни его. Поделил он их на боль телесную и душевную, а телесные недуги разложил на боль как таковую, на страдания от голода и холода. И каждую составляющую снова разделил на части, проанализировал и так и эдак. И узнал профессор, что в причинении несчастий люди большие спецы, что немало написано, как разъять живого и причинить ему максимум страданий, и остроумнейшие приспособления придуманы для выдавливания глаз, перекусывания ребер, перемалывания конечностей, и что простые дыба, кол, раскаленный лом, костер и кипящая смола действуют не хуже самых тонких и изящных пыточных устройств. А еще увидел он, что сама природа готова каждого сделать несчастным, что болезни и беды подстерегают каждого на жизненном пути, что само рождение уже опасно и только младенческая короткая память спасает от ужасного воспоминания о родовых муках, что есть риск родиться больным или уродливым, а в конце пути ждут каждого агония и смерть. И нет пределов человеческой фантазии в причинении страданий ближним, каждый год прибывает новых смертоносных устройств и там, где прежде действовали дубина и меч, ныне приготовлены самолеты, газы и страшные бациллы, что если прежде племя шло на племя, то теперь – народ на народ и вот-вот мир сам истребит себя как скорпион, нанося удары отравленным жалом по собственному телу.
      После того занялся старый ученый муками, что приносит душа себе самой, ввергаясь в бездну страданий, от тела отделенных, и понял, что боль души еще страшнее, чем скорбь тела, ибо нет ничего горше участи параноика, что ищет облегчения в смерти, нет боли ужаснее, чем та, которой терзаются впавшие в депрессию, угнетаемые ревностью и завистью.
      И страшный парадокс заключен в жизни, в которой с горем от безумия соседствует горе от ума, ибо во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь.
Ужаснулся профессор тем страданиям, что открылись ему. Понял он, что несчастье – вовсе не оборотная сторона счастья, потому что нет между ними симметрии, ибо любая радость преходяща, а скорбь может быть вечной, коли позволить ей одолеть себя.
И тогда бросил он свои изыскания и пошел в поликлинику, нашел такого же старого, как он сам, хирурга, и удалил тот ему злосчастную бородавку под коленом.
      С тех пор живет старый книжный червь спокойно, ученой братии избегает, пьет пиво, коли хочется, с женой не ссорится, с прочими – ровен. А все почему? Да потому, что меж двумя вечностями, в которых пребывает человек в небытии, только и есть счастья – родиться, жить и жизнь не портить ни себе, ни другим.
      А памятник – да черт с ним, с памятником. И без него неплохо.

4. Ундина


Безумной охвачен тоскою,
Гребец не глядит на волну,
Не видит скалы пред собою,
Он смотрит туда, в вышину.

(Г.Гейне, пер. В. Левика)



      Вовка Кондратов жил один в маленькой квартирке на окраине районного центра Краснобреева. Вовке стукнуло сорок, но он был до сих пор не женат. Два десятка лет назад он, было, привел домой невесту, но мама, в ту пору еще живая, так испугалась перспективы жизни втроем в «хрущевке» и так яростно отыскивала недостатки в Вовкиной подруге, что он пошел на попятную, да так и остался холостяком.
      С той поры у Вовки прорезалась и разрослась плешь, отвис животик, зубы пожелтели от абака, и ценность его как жениха упала почти до нуля. Имелось бы нормальное жилье, или работа с хорошим доходом – дело было бы поправимым, но на новую квартиру или на достойный ремонт старой рассчитывать не приходилось даже с поправкой на бросовые цены в провинциальном Краснобрееве. Оно и понятно: на жалование монтера-электрика не отстроишься.
      После работы Вовка обычно заходил в магазин, покупал чего попроще на ужин, а еще брал пару бутылок пива. Дома он в тоскливой неподвижности сидел перед телевизором, не замечая, о чем тот бормочет, и потягивал пиво. Впереди маячили одинокая неопрятная старость, алкоголизм и полная безнадега.
      В тот день все складывалось как обычно, только пива он купил три, а не две бутылки. На ужин Вовка сварил пару яиц, очистил вчерашние картофелины, отваренные в мундире и, по обыкновению, поставил всю снедь на табурет перед диваном. Потом он с бутылкой пива в одной руке и пультом в другой уселся на диван и стал бездумно переключать каналы. Телевизор бормотал, пиво убывало, душа цепенела, а мочевой пузырь потихоньку наполнялся. Настал момент, когда Вовка понял, что пора облегчиться. Он дошел до туалета и потянул дверь на себя. Туалет был заперт. Изнутри.
      - За-а-анято! – круглым сочным контральто доложились из-за двери.
      - Извините, – машинально отреагировал Вовка.
      С четверть минуты он растерянно топтался на месте, потом с силой рванул дверь. В туалете было пусто, только качалась на цепочке гирька старого сливного бачка. Вовка заглянул в унитаз: там тоже было пусто.
      Сердце тошнотно дергалось в груди, ныло в животе, руки тряслись. Ватным шариком кружила в голове одна мысль: все, рехнулся.
      В этот октябрьский вечер Вовка запер дверь на замок, а не на щеколду, как обычно, и спал не раздеваясь. Ночью он несколько раз вставал с дивана и крался на цыпочках к туалету. Там никого не было. Сон Вовкин был обрывочным, и все мерещилось глубокое грудное: «За-а-анято!»
      На следующую ночь опять снился сочный женский голос, выводивший что-то грустно и призывно. Вовка изнемогал, просыпался в поту, пил воду на кухне и трогал дверь туалета. Под утро, когда он осторожно постучал туда, из-за двери донеслось:
      - И что тебе не спится? Я что, мешаю?
      - А вы кто? – спросил Вовка.
      - Конь в пальто! Агния Барто! Тебе не все равно?
      - Извините, но это моя квартира.
      - А я и не претендую.
      - А если мне надо?
      - Ну и заходи, открыто.
      Вовка зашел. Было пусто. Пахло необычно: морозом и свежими огурцами.
      Через пару дней Вовка не то чтобы привык к странностям в туалете, но притерпелся. Сослуживцы вроде бы не замечали в нем перемен и, значит, можно было потянуть с визитом к психиатру; обитательница туалета, в общем-то, не мешала жить, в остальном все было по-прежнему. Вот только сон стал тревожным, наполненным все тем же «За-а-анято!». У обладательницы такого голоса должны были быть полные руки, насмешливые черные глаза, темные с волной волосы. Почему-то казалось: влажные волосы. И кожа – тоже влажная, теплая, со смуглинкой.
      Правда, появились и неудобства, потому что туалетом Вовка пользоваться перестал. Это было невозможно: идти утром в туалет, в котором обитает морок с голосом поющей валторны и полными руками. И Вовка терпел до работы.
А загадочная обитательница давала о себе знать все чаще: то слышался плеск воды, то – легкий стук по трубе, а однажды по полуночи Вовка слышал, обмирая сердцем от восторга и жалости к себе, как она поет:


      «Ich weis nict, das soll es bedeuten,
      Dass ich so traurig bin…»

      Потом он долго вспоминал: сопровождалось ли пение холодным и щемящим аккомпанементом лютни или же это ему послышалось? И все дивился: как может женский голос вместить в себя столько печали и тепла?
      К весне Вовка свыкся с жиличкой, да и она, похоже, перестала сторониться его так, как это было поначалу. Все чаще ему удавалось перекинуться с ней парой слов. От этого общения перед ним начал вырисовываться характер загадочной барышни: насмешливый, неровный и переменчивый. Он так соответствовал ее голосу!
      Про себя Вовка звал незнакомку Ундиной, хотя и не знал значения этого слова. Однажды в ставшем обычным утреннем обмене приветствиями он нечаянно назвал ее так.
      - А ты откуда знаешь? – удивилась Ундина.
      - Да вот, как-то угадал, - смутился Вовка.
      - Догадливый… - вздохнула та.
      - Так кто ты?
      - Ну ты же сам сказал – ундина…
      На том разговор и окончился.
      Прошло время. Вовка узнал, что ундина – это русалка, только немецкая, существо робкое, беззлобное и романтически настроенное. Вот только как добралась она до сливного бачка в туалете его квартиры?
      Они все чаще переговаривались по вечерам. Однажды он предложил Ундине перебраться на жительство в ванную комнату и даже пообещал переоборудовать ее так, как русалке захочется. Та согласилась и положилась на Вовкины фантазию и вкус в подготовке нового жилья.
      Вовка собрал тощие свои сбережения, заменил старую ванну на другую – большего размера, набросал на дно крупной гальки и, заполнив ванну водой, закрепил меж камней веточки элодеи, купленной в зоомагазине. Туда же он запустил с десяток золотых рыбок и пригоршню красных улиток. Стены ванной комнаты он оклеил постерами со скалистыми приморскими пейзажами и чайками над волнами. Дверь изнутри украсил плакат, на котором море, расчерченное полосами цвета меди и антрацита, сливалось с багряным небом, а умирающее солнце источало кровь в пышные громады облаков.
      В субботний день, когда ремонт ванной был закончен, на столе в кухне появилась бутылка «Рейнского», а из ванной донеслось:
 отзывы (2) 
Оценить:  +  (+1)   
10:55 12.01.11

      «Die schonste Jungfrau sitzet
      Dort oben wunderbar…»

      Вовка был приглашен на новоселье. «Только свет не включай, gut?»
      Он взял табурет, пару бокалов и бутылку, спиной вперед вошел в темную ванную комнату и плотно затворил за собой дверь.       Потом они пили вино и несколько раз Вовке казалось, что он ощущал прикосновение к своей руке – легкое и прохладное, слышались всплески; ундина пела и снова Вовку охватывала тоска по несбывшемуся, чудилось, что томным контрапунктом звенит лютня, а голос становится сильнее и полнее - и падало сердце в темноту, и приподнимались на темени остатки волос, и перехватывало дыхание от желания заплакать.
      Проснулся Вовка на своем диване, с пультом в руке. Удивления не было. Теперь ему ничто не казалось невозможным.
      Вовка приспособился ходить по субботам в сауну на работе; там же или у маленького зеркала, что было поставлено рядом с телевизором, он брился. А куда было деваться, если в ванной жила Она?
      Ундина пела по вечерам свои грустные песни, иногда смеялась, переговаривалась с Вовкой через дверь. Теперь он узнал, что к нему в квартиру попала русалка через водопровод, много лет проведя в путешествиях, а прежде жила она в маленькой речушке в Германии, много обид претерпела от людей, почитавших ее за злую нечисть, и даже едва не погибла. Как же так, удивился Вовка, ты же дух бесплотный? Ну да, дух, отвечала русалка, но ведь и душу можно разорвать, сломать, изуродовать… Да что там дух, даже песню можно изувечить – а ведь она и вовсе бестелесна, так, сотрясение эфира силой души и связками горла, и живет она, только пока поется…
      «А хвост у тебя есть?» – спрашивал Вовка, но русалка только смеялась и отвечала: «А тебе зачем знать?» «Да так…» - говорил Вовка и краснел.
      На очередной свой день рождения Вовка не пригласил никого из друзей, и даже на работе не стал устраивать обычных посиделок, сказавшись больным и занятым. Он пришел домой, переоделся по-праздничному и деликатно постучал в дверь ванной. Ответа не было. Вовка открыл дверь. Под неподвижным зеркалом воды тихо шевелили хвостами золотые рыбки. Солнце на плакате таяло кровью в вату облаков. Вовке показалось, что он слышит пение – далекое, прощальное… А еще он ощутил, что может найти свою русалку, нужно лишь решиться на что-то страшное, но и прекрасное вместе с тем. Он принес из кухни нож и, как был в костюме, залез в ванну. Холод воды и заметавшиеся рыбки породили на мгновение страх, который тут же ушел. Вовка подковырнул острием ножа вену на запястье и рывком располосовал ее. Потом то же сделал с другой рукой. Свет от солнца с плаката окрашивал дно ванны в красный цвет, и кровь над галькой была почти незаметна. Теплые облака над морем расползались вширь, Вовка сел поудобнее и увидел вдруг, что алые с золотом рыбы дружелюбно кружат вокруг него, подчиняясь теплому контральто, что звучит все громче и громче, и из зеленой глубины к нему плывет, протягивая ласковые полные руки, его Ундина – ясноглазая, светлая, с гривой темно-медовых волос. «А где же хвост?» - изумился Вовка и угас вместе с солнцем, что наконец-то смогло завершить свое бесконечное падение за горизонт.

5. Иван Пафнуткин


      А вот был такой Иван Пафнуткин. Нет, не Иван – он ведь известным человеком стал, а разве годится быть Иваном заметному человеку? Так что имя у него другое было. Скажем, Валериан. Вот именно, Валериан.
      Хотелось ему прославиться – просто жуть как хотелось, спать не мог, все видел, как въезжает через триумфальную арку верхом на черном лимузине, а кругом толпа, девки дерутся – кому достанется ботинки валериановы целовать, конная милиция самых напористых дубинками отгоняет… Ну, и так далее.
      А умный был этот Валериан, не нам чета. Он первым делом решил справки навести, кто же самый прославленный, да каким манером слава досталась, а потом уж и самому той дорожкой топать. Ну, в президенты, или, скажем, в диктаторы – это лапу волосатую надо иметь, про то все знают. В спортсмены – тут дело ненадежное, пахать нужно до потери здоровья, а там – то ли тебе допинга в чай насыплют, чтобы пожизненно дисквалифицировать, то ли сам шею сломаешь, да и не денежно. Стать военным – оно неплохо, но те герои, что из рядовых, только после смерти, амбразуру собой закрыв, выходят в знаменитости, а чтобы полмира завоевать или, там, стать императором – это нужно, чтоб война была. Да и в военное училище Валериана не взяли бы из-за плоскостопия.
      И решил Валериан стать композитором. А что? Дело не хлопотное: пиши себе крючки на полосатой бумаге, тут даже играть самому не надо. А дальше – как повезет: можно и в эстрадные композиторы вылезти, и в киношные, а если подфартит – то даже и классиком заделаться. Как Чайковский. Или Дунаевский. Или Корсаков-Римский. В крайности, как Бах.
      В общем, подал Пафнуткин заявление в ЗАГС, чтобы фамилию ему изменили на Пафнутский, и стал в деле сочинительства музыки разбираться.
      Тут иные могут и не поверить, но слуха у Пафнутского не было совсем. То есть музыку-то он слышал, понимал, когда громко или тихо играют, и даже иногда музыка ему нравилась, если со словами. И ритм различал, и к барабанам относился с уважением. Но мелодии были для него все на один лад. Но не остановило это Пафнутского, потому что был он человек упорный и понимал, что слава – дама, которая выбирает достойных.
      Вот он сел за учебники – гармония всяческая, композиция, полифония, инструментоведение – черт голову сломит в этих словах. А заодно и критику почитывал. И утвердился во мнении, что слух в этом деле и не нужен вовсе. А потом попалась ему книжка одна. Про китайцев.
      Знаете ли вы китайскую музыку? Нет, вы не знаете китайской музыки! А почему? Да потому, что в ней другая ладово-тоновая основа: так в той книжке написано было. И дальше автор все как есть прописал и по полочкам разложил: нету в музыке никакого смысла, а рождается она, музыка, в душе слушателя. Услышал он, скажем, мелодию, в которой третья ступень диатонической гаммы отстоит от первой на малую терцию, и соображает: это минор, значит надо загрустить. А почему загрустить, а не заплясать от радости? Да хрен его знает. Так уж повелось. Традиция. Так сызмальства слушатели приучены. И то же с прочими эмоциями. Скажем, если кода до субдоминанты добралась, то возникает в душе щемление, вроде щекотания в носу перед чихом, а как доминанта случилась – тут вам и разрядка.
      И осенило Валериана: так зачем же музыку с мелодией сочинять? Надо просто обозначить, где грустить, где – радоваться, а где и поэтически осоловеть. Тогда получится сразу и поэзия, и музыка, и на инструментах экономия.
      Засел Валериан за разработку значков, и придумал: мажор записывать Мр, грусть – Гр, прострацию – Пр, неопределенную задумчивость – Хр. И так далее. А потом стал и произведения творить: на нотной бумаге в одну линию все Мр, да Хр, и все в том же роде. Да так все ладно получалось – уже видел себя Валериан Пафнутский в белом фраке, и как кидают ему букеты толпы девушек, а композиторы традиционной ориентации совершают массовый суицид.
      И вот тут беда приключилась. Работал Пафнутский в офисе, и подошло время сдавать квартальный отчет. И попутал черт: отдал он вместо отчета папку с сорока листами бумаги, а там вместо таблиц и цифири – только Пр, Хр и даже хуже. Вызвал его начальник и строго так, с порога, заявил: «Вы что же это, Вылериан Георгиевич, творите? Это же не отчет, а хрен знает, что за музыка!»
      Обиделся Валериан, ошеломил начальника папкой по голове и ушел. А начальник вызвал карету скорой помощи, Пафнутского под белы руки – и в дурдом на поправку.
      Ну, начальник у Пафнутского не зверь был, подмазал, где надо, и поселили Валериана не в общей палате с буйными, а в двухместной с тихим маршалом Гречко. Причем он днем был Гречко, а когда спал, то становился обыкновенным членом горсовета.
      Вот вечером поужинали, получил Валериан микстуру и укол, сыграли санитары отбой. Лампочка синяя над дверью светит сквозь решеточку. Гречко спит на боку, посапывает. Посапывал-посапывал, да и лег на спину, а потом задал храпака, да так переливисто – все Хр, да Пр, и даже Мр изредка. И такая музыка в душе у Валериана разлилась – вы и представить себе не можете.
Два месяца слушал Пафнутский маршала каждую ночь. Душой стал светел, и даже телом поправился. Стали его выписывать – а он ни в какую: хочу, говорит, остаться навсегда. Хоть к буйным переводите, только чтобы вместе с Гречкой.
      Но тут и маршал выздоровел, и выписался Валериан. С храпуном у него к тому времени уже крепкая дружба водилась. Месяца не прошло, как сделал Пафнутский студийную звукозапись спящего Гречки, снабдил ее своими комментариями – как понимать всхрапы да всхлипы, да и начал распространять. И что ж вы думаете? Пошло-поехало! Да вы и сами ведь, небось, не один такой диск купили. Поклонники появились, подражатели. Иные со сцены храпят в микрофон, но только такой храп не натуральный, нет в нем подсознательного начала и импровизации.
      И слава пришла, правда, на лимузине под аркой пока Пафнутский не ездил. Но все еще впереди!

 отзывы (4) 
Оценить:  +  (+1)   
01:20 13.01.11
6. Пигмалион


      Массовая культура не то чтобы нищает – она мельчает и нивелируется, ориентируясь на усредненные вкусы и потребности, те, что принесут авторам максимум прибыли. Телевидение, эстрада и литература поставляют нам продукцию, словно бы выкроенную по одним и тем же лекалам и раскрашенную в стиле рекламы, пестро и назойливо. Можно смотреть несколько сериалов одновременно, переключая каналы и ни чего не теряя при этом, настолько сходны сюжеты, неприметны актеры и условно действо. Равным образом и со страниц новоизданных книг направляется на читателя та же смесь мочилова, гламура и плохо замаскированной порнухи, к какому бы жанру ни принадлежала книга. Разница лишь в том, что в детективах обнаруживается частный сыскарь, в фэнтези – колдун и обязательные вампиры, а в дамских романах герои, вместо того, чтобы кинуться в кровать и вцепиться друг в друга, совершают двухсотстраничное бессмысленное броуновское движение вокруг этой кровати.
      Оглядывая один из книжных развалов, я обнаружил книгу в сером бумажном переплете. Название – «Пигмалион» - автоматически предполагало, что над ним красуется имя автора: Бернард Шоу. Но там нагло и самодовольно значилось: Кирилл Бурыкин. Заинтригованный, я сначала пролистал, а потом и купил книгу. Двойственное чувство, зревшее при ее чтении, заставило меня написать эту рецензию.
      Итак, роман Кирилла Бурыкина «Пигмалион» (М, изд-во «Tabula Vitae», 2009 г., 176 стр.) начинается с хода, одновременно и сильного, и слабого – с присваивания названия великого сочинения британского драматурга. Впрочем, тот тоже был грешен, сперев имя античной легенды о скульпторе, для которого боги-олимпийцы оживили сотворенную им статую.
Не знаю, как вы, а я с удовольствием перечитываю книги, сюжеты которых мне хорошо знакомы. Надеюсь, что не отравлю вам будущего знакомства с «Пигмалионом» К. Бурыкина, пересказав главную линию его романа – а без этого трудно будет анализировать его.
      Итак, в приморском городе Трихополе живет скромный скульптор Феофан Греков. Заказов на скульптуры ему катастрофически не хватает и он работает в гранитной мастерской, распиливая габбро, диабаз и мрамор на плиты и высекая на них березовые ветки, сентиментальные надписи и портреты по фотографиям усопших. На заработанные деньги он покупает мраморные глыбы, мечтая сотворить скульптуру, которая затмила бы собой работы Микеланджело и Родена. Ему видятся образы будущих творений, прекрасные и величественные, но на деле получается не то: из каменных глыб извлекаются на свет посредственные статуи, едва ли пригодные для украшения парков.
      Однажды Феофан приходит к выводу, что все новое создается в душе художника, но между мысленным образом и воплощенным творением есть посредник – руки созидателя, которые неизбежно искажают идеальный замысел. Эта цепочка: внутренний идеальный образ – вооруженные инструментом руки – образ материализованный – универсальна: писатель облекает сюжет в слова и переносит на бумагу, исполнитель дудит в трубу или бьет по клавишам, певец напрягает связки. Но как быть, если блестящий по внутренней сути художник родился дальтоником, а певец, в душе которого живет Джильи или Карузо, хрипит и фальшивит? И Феофан решает разрушить порочную цепь, научиться создавать шедевры одной лишь силой своего воображения.
В гранитной мастерской работает бухгалтером и кассиром Катенька Худая. Природа, фитнесс и правильное питание сделали то, чего не мог добиться от своих работ Феофан: Катенька была прекрасна. Любовная линия романа проста: Феофан любит Катеньку, любит безответно, скрывая свои чувства, мечтая о том, как он станет великим и она, увидев его работы, сама полюбит его. Любовь удесятеряет силы Феофана, но он не знает, как осуществить замысел.
      В городе Трихополе, в древности бывшем греческой колонией, работает постоянная археологическая экспедиция. В ней руководителем группы числится бывший одноклассник Феофана, Миша Античных. Однажды Миша и Феофан встречаются, и Миша рассказывает Феофану о том, что найден запечатанный тубус с пергаментами, из которых следует, что Пигмалион жил в Трихополе, что создание скульптур силой мысли было делом обыденным: так творили и Пракситель, и Фидий. Ошибка Пигмалиона состояла лишь в одушевлении скульптуры. Галатея вскорости надоела своему создателю, потому что была глупа, сварлива и прожорлива, да к тому же оказалась бесплодной. Греческие законы не допускали разводов, а потому Пигмалион по прошествии времени начал пить неразбавленное вино, а профессию скульптора сменил на бочку золотаря.
      Рассказ Миши Античных воодушевил Феофана: если могли греки – значит, сможет и он! Три года подряд Феофан тренирует душевные силы, и вот однажды одним лишь напряжением воли он превращает мраморный брусок в мраморный же цилиндрик! Вероятно, в этот момент неосознаваемое им неверие было изгнано из души, и далее дело идет быстрее.
      Однажды в гранитную мастерскую приходит желанный клиент, чтобы заказать надгробие. В разговоре выясняется, что заказ нужно выполнить скрытно, потому что усопший, компаньон клиента, пока еще жив. В порыве вдохновения Феофан предлагает вместо портретной скульптуры изготовить статую скорбного ангела, склонившегося над надгробием и укрывающего крылами надгробную плиту. Идея приходится клиенту по вкусу, и Феофан принимается за работу. Всего за день из бежевого мрамора он создает замечательную композицию, исполненную печали и достоинства. В работе ему достаточно лишь закрыть глаза и окунуться в мир своего воображения – и мрамор послушно принимает требуемую форму.
      Неделей позже весь город посещает кладбище, чтобы полюбоваться на творение Феофана. Знатные бандиты и политики из обоих столиц шлют заказы, предлагая бешеные гонорары. Феофан становится знаменит. Новые навыки накрепко утвердились в его душе, теперь он одним волевым усилием может превратить чугунную болванку в ограду каслинского литья, а кусок щебня – в кубок, которому позавидовал бы и Челлини. Лишь одно омрачает жизнь Феофана: Катенька по прежнему не его. Феофан воспринимает Катеньку как ангела, что дан ему свыше, и решается одарить ее крыльями. В своем воображении он видит, как по закатному небу медленно и величественно они летят на огромных крыльях вдвоем в заходящее солнце.
      Феофан начинает работать с живыми объектами. Первой его работой становится шиншилла, принадлежащая соседскому сыну. К восторгу пацана, шерстка зверька становится светло-голубой, ушки удлиняются, а хвост делается вдвое пушистее и лихо закручивается изысканной петлей. Потом Феофан преобразует беспородных дворовых кошек, которые немедленно становятся объектом внимания местных торговцев животными.
      Феофан не решается предложить Катеньке быть одновременно скульптурой, натурщицей и моделью, к тому же она уезжает на время отпуска в деревню к тетке. Но Феофан чувствует ее присутствие, он видит ее в своим внутренним взором и, не догадываясь о неизбежной трагедии, начинает отращивать Катеньке крылья. Он видит двухсуставное основание каждого крыла, видит светлые пупырышки на коже и прорастающие сквозь них пенечки будущих перьев – белых, легких, именно таких, какими они бывают у ангелов.
      Далее в тексте романа следует длительное отступление, относящее нас к физике и физиологии полета, к таксономии птиц, их эволюционным связям. Автор неспешно и, быть может, излишне натуралистично подводит нас к мысли, что крыло не может развиться на лопатках, как это приписывается ангелам, но заготовкой для него неизбежно станут руки. При этом также неотвратимы изменения в строении костей, мышечной, пищеварительной, выделительной систем. Наверное, правда науки и художественная правда – вещи разные, и эта глава книги - лишняя, но не буду упорствовать в своем мнении.
Далее мы видим отдыхающую в деревне Катеньку. Пустынный галечный пляж, шипящие пенистые гребни волн, первые персики и алюминиевая кружка с самодельным вином, что стоит вечером на столе, вынесенном в сад, неспешные разговоры не о чем с теткой – вот незатейливое ее времяпрепровождение. Однажды, когда закончилась первая неделя отпуска, Катенька вдруг замечает, что кожу ее рук ровными рядами покрыли пупырышки, совсем не похожие на волдыри от солнечных ожогов или следы комариных укусов. Дальше – хуже: с нестерпимым зудом из пупырышков начали пробиваться свернутые трубочкой белые перья, а чуть позже – и нежный пух. Да и руки стали удлиняться, и грудная клетка заметно деформировалась, выдвинувшись вперед килем. Неудержимым стал аппетит, Катеньку потянуло на мясо и молоко и тетка начала беспокоиться: уж не беременна ли она? Но Катенька не толстеет , невообразимо мощными становятся грудные мышцы, ноги делаются все тоньше и легче.
Другая давно побежала бы к врачам, но Катенька странным образом воспринимает происходящее как неизбежную данность и верит, что все будет хорошо.
      Тем временем Феофану нестерпимо хочется взглянуть на предмет страсти и оценить результаты своих трудов. В субботу вечером рейсовым автобусом он добирается до деревни, где отдыхает Катенька, и находит дом ее тетки. Он, стоя у садовой ограды, видит Катеньку и цепенеет от ужаса: к столу по персиковому саду идет длиннорукая тонконогая девушка с покрытыми неопрятными перьями руками. Он видит мощную грудную клетку, истончившуюся шею, видит, как она ступает пальцами ног по дорожке, потому что плюсны стоп вытянулись и изменили форму. Катенька стала меньше ростом, движения ее стали быстрыми и точными. Феофан пытается вернуть все к прежнему состоянию, но впечатление от увиденного так сильно, что он забывает, какой была Катенька изначально. Тогда, в порыве отчаяния, он начинает преображать себя. Вскоре он делается во всем подобным Катеньке и летит к ней, чтобы признаться в содеянном. Вопреки его ожиданиям, Катенька спокойно принимает его исповедь. Ей нравится ее нынешнее положение, она любит Феофана. Вдвоем они обсуждают будущее и рассудительная Катенька говорит о том, что теперь они свободны, смогут свить свое гнездо, о котором она всегда мечтала, и, быть может, удастся слетать за границу – без виз, без таможни, налегке, но нужно кое-что подправить в облике, потому что белые перья делают их излишне приметными. Во всем послушный, Феофан уменьшает рост и делает окраску неприметной. Он счастлив, мало кому удается ладить с возлюбленной, заниматься любимым делом и быть почти всемогущим одновременно.
      Но, увлеченный творением, Феофан не замечает, что перемены в теле коснулись и духа. В маленькой птичьей голове мельчают его замыслы, могущество истаивает, он почти не помнит прошлого и живет не планами, но рефлексами. Проходит полгода, и они с Катенькой свивают гнездо под застрехой крыши теткиного дома.
      В конце романа читателя ждет романтическое описание уютного гнезда, милых птенчиков, которые разевают жадные клювы, встречая родителей, теплых южных вечеров, наполненных покоем и беззаботным воробьиным чириканьем.
В других сюжетных линиях романа мы найдем описание того, как Феофан пестует дворовую кошку, чувствуя в ней трагическую развязку своей судьбы; экскурс в далекое прошлое знакомит нас с жизнью Пигмалиона, опустившегося испитого золотаря, и его супруги, каменно-тяжелой на руку Галатеи, которая, однако, по-своему любит Пигмалиона; производственная часть романа рассказывает о тяжком труде и нелегком быте рабочих гранитной мастерской, об их непростых отношениях с владельцем, администрацией и профсоюзом.
      Язык романа прост и незатейлив. В нем нет ставшего привычным по литературе последних лет мата, отсутствует и живописание нравов богемы и сексуальных меньшинств. Кто-то, возможно, сочтет это недостатком. Мне же кажется, что простота повествования делает его по своему притягательным, родня с произведениями классиков.
Сюжетные линии уравновешены, полифония романа гармонична и трогательна. Пересечения жизненных и повествовательных линий происходят естественно и нигде не возникает ощущения «Бога из машины». Вместе с тем отмечу стилистические огрехи и пренебрежение автора благозвучием текста: фраза «Соответствующие трудящиеся, учащиеся в сопутствующих училищах» перегружена шипячими и не может служить образцом литературного письма.
      В романе я увидел еще одну смысловую канву, текстуально не оформленную, но явственно присутствующую и проглядывающую (вот он, поток шипящих, от которого невозможно избавиться!) в каждом абзаце. Этот роман – аллегория развития семейных отношений, когда поэтическая и творческая энергия любви ассимилируется в семейном гнезде, а белые ангельские перья романтических отношений сменяются серым, но практичным воробьином колером и таким же по сути бытом.
      В целом же роман Кирилла Бурыкина «Пигмалион» - как глоток свежего воздуха, дает надежду на возрождение некогда могучей русской словесности. Что ж, поживем – увидим.
 отзывы (1) 
Оценить:  +  (0)   
01:52 13.01.11
7. Тараканы

История эта случилась в Москве. Она началась очень давно, развивалась прихотливо и едва не закончилась апокалипсисом, но памятная всем морозная зима 200Х года привела события к счастливому разрешению.
- Ага! – радостно воскликнет искушенный читатель: - Было, знаем! Михаил Афанасьевич Булгаков все это уже описывал в «Роковых яйцах»!
Да, грустно ответит автор, было. И не только у Булгакова. Ни мороз ли помог Кутузову избавиться от Наполеоновских полчищ, ни он ли в следующем веке способствовал победителям в великой битве под Москвой? А помните ли вы сказку «Морозко»?
Все это говорит лишь об одном: ничто не ново и все, что случается, есть ремейки одних и тех же пьес, написанных Великим Драматургом на небесах.
Итак, начнем.

Глава 1
В двадцатые годы дом сгинувшего в пучине революции купца Редькина был превращен в коммунальный. Вы и сейчас можете увидеть этот дом № 23 на улице Неизвестных борцов. Стоит взглянуть на деревянные раскрашенные желтой краской колонны, увидеть небольшие окошки, из трех рядов коих нижний приходится на полуподвал, широкое парадное (ныне закрытое навеки), и взору рисуется картина тихого быта купца и его семьи. Пусть это полотно и навеяно шаблонными сериалами невзыскательного нашего телевидения – все ж опишем его.
Вот пышнотелая купчиха Редькина, одетая в роброн и чепец, сидит у похожего на нее самовара и, раздувая щеки, студит чай в блюдечке; комната полна пальм и фикусов в кадушках, стол из темного палисандра застелен бордовой бархатной скатертью с кистями, все вокруг дышит основательностью и покоем. Тут ехидный читатель спросит: «А откуда известно, что крышка стола палисандровая? Под скатертью ведь не видно!». Не мешай, зануда! Хочу палисандр – значит будет палисандр!
Вот и сам Редькин, худосочный господин с ранней плешинкой сидит за столом; на отделанной бугристой кожей столешнице перед ним счеты и он ловко щелкает костяшками, подбивая итоги дня. А вот на обширном дворе отличная конюшня, и двуколка (и новомодный самобеглый экипаж) в каретной, и домик для дворни, и летняя кухня…
Все переменилось в короткий срок, стоило лишь овеществиться ужасному слову – революция. Сам Редькин, и мадам Редькина, и их отпрыски - гимназисты улетели неведомо куда – то ли за границу, то ли на страшные северные поселения… Посохли пальмы, разбилось блюдце. Сгорел благородный палисандр – да и не он один, а вместе с конюшней и двуколкой. Нет, пожара не было, просто нужны были в замерзающей Москве дрова – и пошли в топку и столы, и роскошная энциклопедия Брокгауза и Ефрона, и прочие не первой надобности вещи. И опустел дом, загрустил, застеснялся своего буржуйского вида.
Но пришли новые жильцы, комнаты разделили перегородками, чуланы переименовали в комнаты, растащили окончательно остатки дворовых построек – и дом стал зваться коммунальным. Теперь на общей кухне день и ночь гудели примусы, на веревках сушились пеленки, кальсоны и простыни, а воздух наполнился запахами хозяйственного мыла, подгоревшего постного масла и керосина. Первыми просыпались хозяйки и затевали готовить скороспелые завтраки; потом толклись на кухне мужчины, курили спросонок, переругивались в очереди к туалету, иные – брились; мордастые недоросли - братья Дрюкины – собирались в школу и чинили мелкие пакости всем подряд.
Когда живописец заканчивает картину, то порой стоит возле нее часами и ищет, какой штрих наложить последним. Но вот он найден – и полотно оживает, и свет его озаряет восхищенного зрителя. Таким штрихом, без которого описание дома №23 на улице неизвестных борцов было бы серым и бескровным, были тараканы.
Здесь не могу не воспеть ныне забытое, вытесненное суетливой прусачьей породой племя русского рысистого таракана. Ах, какое это было благородное животное! Мощное, стремительных очертаний тело; шоколадный с сизым отливом панцирь; ноги того абриса, который заставляет художников понимать тщетность попыток достичь совершенства, а юношей – сочинять стихи:

«Я за край твоей ноги
Весь готов на подвиги…»

Но продолжим описание. Тело тараканов увенчивала крохотная относительно тулова, как у статуй воительницы Дианы древнегреческой работы, голова. Длинные, как у Тараса Шевченки, усы шевелились неустанно. На капоте вместо хвоста топорщились, предвосхищая достижения дизайнеров «Кадиллака», две то ли антенны, то ли стабилизатора – пусть меня поправят высоколобые энтомологи. Все эти детали, совершенные сами по себе, образовывали прекрасное целое, соединившись в ту гармонию, кою алгеброй разъять невозможно. И не будем. Остановимся, ибо вовремя остановиться – это и есть основная тонкость в жанре изящной словесности.
Благородство статей странным образом сочеталось у тараканов с робостью натуры. Постоянные места их обитания были в туалете, там, где подтекала вода из трубки, подведенной к сливному бачку; в ванной, в которой никто не мылся, но по очереди стирали – за четырьмя оцинкованными бачками для грязного белья и, конечно же, на кухне. Усатое племя преимущественно пряталось на означенной территории, и лишь изредка кто-то молодых и неопытных решался пробежать по открытому пространству. Иное дело – ночь: тут наступало время для лихих походов по столам и мусорным ведрам, с немалой ловкостью бегали насекомые по стенам и даже облупленной штукатурке потолка, а самые отчаянные даже умудрялись заползать в постели к жильцам.
И все время, покуда соседствовали жильцы дома № 23 и тараканы, между ними шла война. Хотя, можно ли называть войной действие, в котором нет противоборства двух сторон, но одна оказывается вечно уничтожаемой и сохраняется лишь благодаря плодовитости и скрытности? В нашем языке нет слова для обозначения такого явления, ибо даже при геноциде уничтожаемая сторона сопротивляется. Но разве может сопротивляться человеку, вооруженному галошей или свернутой в трубку газетой, даже самый большой таракан?
Что послужило причиной неприязни человека к таракану? Когда началось это немыслимое по жестокости избиение? Мы не знаем, но заметим, что род тараканий куда старше человечьего: люди ведут себя от Адама и всего семь тысяч лет населяют землю (бредни эволюционистов, которые полагают, что наши предки скакали по деревьям и строили рожи посетителям зоопарков, мы отметем как совершенно невозможные и несоответствующие Священному писанию), а тараканы были древним племенем уже тогда, когда бродили по планете страшные динозавры. Может быть, люди не любят тараканов по той же причине, по которой большой и сильный вечно гнобит маленького и слабого? А может, люди инстинктивно ощущают свою ущербность – ведь тараканы, сохранившиеся в неизменном виде с допотопных времен, не менялись по причине именно своего совершенства и пригодности к существованию при любых условиях? Или же всему причиной обезьянья жадность людей, коим приходилось делиться с тараканами крошками со своего стола и в юртах кочевников, и в вигвамах индейцев, и в избах вятичей, и в ледяных иглу эскимосов? Или людское племя по привычке перекладывает вину за все свои беды на других – а другие - вот они, прячутся за мусорным ведром или шуршат под обоями и всегда под рукой для ритуальной казни? Вот парадокс бытия: расстояние до какой-нибудь Веги, не нужной никому, измерено, и установлено доподлинно, что у царицы Савской были волосатые ноги, а отношения между многомиллиардными народами людей и тараканов все еще остаются вне поля интересов ученых мужей.
Итак, в доме № 23 творилось непрерывное кровопролитие. Братья Дрюкины, вместо того, чтобы постигать основы алгебры и диамата, отрывали несчастным тараканам лапки – по одной, наблюдая, как постепенно уменьшается скорость бега. Их мать, обнаружив очередного утопленника в кастрюле с борщом, не оплакивала его, но с хрустом давила его собратьев, прятавшихся под мусорным ведром. Дрюкин - старший пытался морить тараканов водкой. От водки они впадали в неистовство, смело лезли в постель к соседке Дрюкиных Валентине Банной, отчего та визжала и грозилась милицией. Ученый бухгалтер Грум-Базаев приносил из аптеки борную кислоту, мешал ее с творогом и пивом и намазывал смесью плинтусы. Иные тараканы, прельстившись дармовщиной, гибли; смесь прокисала и воняла неописуемо, за что прочие жильцы бухгалтера не любили.
Анна Борисовна, швея – надомница, тайно топила тараканов в кастрюлях и чайнике, принадлежавших Грум-Базаеву. Так она разом и избавлялась от насекомых, и мстила бухгалтеру за то, что он не только не хотел на ней жениться, но даже и не замечал.
Кузьмич, лекальщик шестого разряда, травил тараканов керосином. Звери не хотели пить керосин и приходилось поить их насильно.
Не счесть способов, которыми жильцы дома №23 изводили своих шестиногих соседей; неисчислимы потери тараканьего племени, и только оптимизм, скрытность и плодовитость, да еще разобщенность жильцов в военной компании спасли тараканов от окончательного истребления.

Глава 2

Не надо думать, что только тараканы заботили жильцов дома № 23, что на улице Неизвестных борцов. Они воевали друг с другом, с клопами, блохами и мухами. Война между жильцами коммуналки – сюжет многажды обыгранный, набивший оскомину и неинтересный, а потому мы не будем на него отвлекаться. Прочая же насекомая братия была в то время обычной во всей Москве и даже в провинции. Клопов шпарили кипятком и мазали керосином – без особого успеха. Блох приносили два полудиких кота цвета стоялой горчицы с хреном и сеттер Фердинанд, принадлежавший Грум-Базаеву. Последний воображал себя охотником и даже имел ружье, но охотиться Фердинанду доводилось только на тараканов. Ах, сколько ведер весело катилось по кухне во время этой охоты, как рассыпались с Фердинанда те блохи, которые не догадались вовремя вцепиться в медноцветную шерсть! Порой Фердинанд охотился и на мух, неисчислимыми полчищами залетавших со двора, где была выгребная яма. Когда они досаждали ему, прилегшему подремать, и нагло ползали по мокрому собачьему носу, то, хлопнув пастью, пес заглатывал очередную тварь. Но главным средством борьбы с представителями отряда сетчатокрылых были липкие бумажные ленты, спиралями развешенные повсюду. На их желто-коричневой поверхности скорбно и густо темнели крылатые трупики.
Но – хватит об этих вредителях, потому что не к лицу автору, пишущему в жанре изящном, много говорить о тварях неприятных и неопрятных. Именно поэтому дальше не будет не слова ни о вшах, населявших иные головы и презрительно обходивших стороной только лысого Грум-Бызаева, ни о мокрицах, облюбовавших подвал и сырое место у выгребной ямы – а их, кстати, тоже хватало. Умолчим также и о глистах и прочей их ленточной и круглой родне, потому что они – даже и не насекомые, а вовсе неведомо что. Сосредоточимся только на героях нашей повести.
Тараканье сообщество было сходно с ордой. Отметим, что орда – вовсе не неуправляемое сборище варваров, как представляется многим. Она сплочена жесткой дисциплиной, верой и целеустремленностью, простой иерархией и пассионарностью. Напротив, коммунальщики были разобщены и редко когда действовали сообща. Такое случилось лишь однажды, когда вселилась Клара Карловна Дриттенай. В местах, в которых она до того проходила перевоспитание, привычной была решительная и скорая расправа с теми, кого не хотели видеть рядом. Клара Карловна мобилизовала жильцов на войну, кухонные и личные пожитки и мебель были вынесены во двор, остатки обоев беспощадно содраны, все щели замазаны, стены оклеены газетами, мебель выколочена – и тараканов почти не стало. Но однажды ночью в дом №23 постучались вежливые люди в известной форме, Клару Карловну попросили проехать куда следует для того, чтобы она объяснила кому следует, почему газета «Правда» с портретом любимого вождя оказалась наклеенной на стену рядом с мусорными ведрами. Объясняться пришлось долго - аж до 1953 года. Зато в коммуналке один из жильцов сумел увеличить размер жилплощади на шесть квадратных метров, а тараканы получили передышку.
В сорок первом наступило запустение. Ушли и не вернулись братья Дрюкины. Грум-Базаев эвакуировался со своим заводом в Ленинабад. Анна Борисовна стала работать на швейной фабрике, где обычно и ночевала по причине удаленности от дома № 23, а потом и вовсе вышла замуж и переехала к мужу. Люди менялись, было голодно. Крошек для тараканов не оставалось и приходилось довольствоваться сухим крахмальным клейстером, на котором держались газеты, заменявшие обои. Лишь однажды пришел шумный веселый человек, пахнущий дымом и потом, поставил в угол костыли, на стол – бутылку водки, две банки тушенки и положил буханку темного хлеба. Он и Валентина Банная, единственная из прежних жильцов, всю ночь разговаривали, пили, смеялись и плакали. Утром человек ушел, усталая Валентина отправилась на работу, а тараканы съели крошки – но много ли им надо?
Тягуче, невыносимо медленно налаживалась жизнь после войны. Вот отменили хлебные карточки; вот прислали из Ленинабада посылку с рисом и сахаром; а вот и мясцо распустило аромат из булькающей на примусе кастрюли. По вечерам патефон пел «Рио-Риту» и о том, как в парке Чаир распускаются розы. Повеселели люди, повеселели тараканы. Но если для жильцов времена настали, несомненно, неплохие, то тараканам жизнь приготовила новую напасть: источник ее был даже и не в Москве, а в далеком городе Дзержинске, что в Горьковской области – в девичестве нижегородской губернии, и на Саратовщине – в никому неизвестном поселке Шиханы-2.
Как жильцы дома № 23 воевали друг с другом и с тараканами, так и государства стремятся извести своих сограждан, а тем паче – соседей, придумывая всякие полезные пушки, бомбы и газы. К 1959 году никого нельзя было уже напугать хлором, фосгеном, ипритом и прочими снадобьями, а потому в Шиханах, в закрытом институтике, разрабатывали новые штуки, которые должны были до икоты ошеломить как бывших союзников, так и сограждан. Побочным плодом исследований стал дуст, производство которого и освоили в Дзержинске. Грустно и скучно устроен мир, господа.
Новая жиличка дома 23, Маша Рюмина, первой раздобыла дуст. Серый порошок развели в ведрах с водой и мелом и, содрав газеты, побелили стены и потолки. Через два дня люди покрылись сыпью, клопы легли на спину и задрали лапки кверху, а тараканы понесли тяжелые потери. Лишь те, что жили за плинтусами, отделались кашлем и головной болью, да один молодой таракан оказался не только безразличен к отраве, но и жрал ее, хвастаясь удалью перед другими. Он-то и стал родоначальником всех последующих шестиногих жесткокрылых обитателей дома № 23 на улице Неизвестных борцов.
Успех в многолетней войне так окрылил жильцов, что вскоре каждый из них раздобыл по кульку серой отравы. Однако вскоре дуст перестал действовать, потому что, как и предписано запретной наукой генетикой, случилась незапланированная мутация, породившая сверхживучую тварь. Разочарованные жильцы собрали запасы дуста в холщовый мешок и убрали его до лучших времен в угол общей кладовки.
Прошел лишь год, а усатое, ясноглазое и стремительное племя молодое вовсю резвилось на кухне и в комнатах, устраивало ночные пиршества, шуршало за ведрами и под раковиной и щекотало людей в их постелях. Множество бед пережили тараканьи предки, и лишь две напасти миновали их: пожар и мороз. Закаленные беспрерывной борьбой и выжившее в ней, шли тараканы вместе с людьми к светлому будущему.
Наступило хрущевское время – время строительства малолитражных квартир, время новых свобод и новых притеснений, новых надежд и новых разочарований.

Глава 3

Прошло немало лет. Многие из жильцов дома № 23 через скорбный мраморный стол прозектора переправились в лучший мир, другие же расселились в новостройки. За это время взросла на полях и исчезла с оных кукуруза, слетал в космос Гагарин, вспыхнула и увяла мода на Битлов, экономика стала очень экономной, ушла под кремлевскую стену череда дорогих и не очень генеральных секретарей, случился Чернобыль. Наконец, распался союз нерушимый республик свободных, приказала долго и хреново жить власть советов. Времена наступили новые и странные. Дом едва не попал под снос, но толстые кирпичные стены, колонны фасада и столетние липы перед ним так умилили комиссию по градостроительству, что его решили занести в список охраняемых памятников архитектуры.
Как водится у нас, все, что охраняется и принадлежит государству, хочется немедленно спереть. Дом по невидимой дорожке, щедро устланной зелеными маслянистыми бумажками, переехал к новым владельцам – Павлу Павловичу Сидоркину и Сереге Лимонкину. Первый из них во времена развитого социализма был директором маслозавода и как умасливать – знал не понаслышке. Второй же закончил биофак МГУ и до сих пор обрывал бы тычинки на цветах, что в ботаническом саду за бывшей ВДНХ, если бы не его дядя, состоявший прежде секретарем райкома. В силу гегелевской диалектики дядя, отвечавший за идеологическую работу и знавший о высокой морали все, сделался вхож в круги не только аморальные, но и вовсе беспринципные, и сколотил кругленький капиталец. Он-то и порадел родному человечку – Сереге Лимонкину, да так успешно, что вскорости племяш на дядюшку поплевывал через губу и ручку для приветствия подавал ладошкой вниз.
Дом был подвергнут ремонту и покраске с фасада, а изнутри напрочь переделан. Хитрозобый Пал Палыч придумал в потрохах дома, назначенного под офис, обустроить все не по образу безликих контор, коих и так стало видимо-невидимо, но восстановить интерьеры дореволюционные: с обилием драпировок и гобеленов, массивной вычурной мебелью, паркетом из дуба, красного и эбенового дерева, большущим фортепьяно, цветами в кадках – ну, все как в музее театральной культуры, что у Павелецкого вокзала. Не была затронута перестройкой лишь та кладовка, в которой пылился мешок с дустом. Почему же, спросите вы? Позитивистская наука скажет о скрытых причинах, утонувших в море энтропии, а более романтичные философы будут лепетать о провидении – но, как ни крути, «тайна сия покрыта мраком».
Затея удалась, и скоро дом стал напоминать собой то, чем являлся во времена купца Редькина и даже стал еще лучше, а под необъятным фикусом за компьютером, клавиатура которого была ловко замаскирована под конторские счеты, уселась в вольтеровское кресло симпатичная секретарша, одетая в большое декольте и кринолин.
Чем занимались в то время Серега с Пал Палычем – доподлинно неизвестно, а в имя их фирмы входили незапоминающиеся корни вроде «консалтинг», «холдинг», «инвест» или «интерпромстройтрансконнект». Как бы то ни было, скоро должно было состояться подписание договора, который очень поправил бы их финансовые дела, сильно подорванные как ремонтом и обустройством дома, так подмазыванием властей.
Однажды пополудни к дому подкатил кортеж черных и устрашающе огромных машин, откуда вышли господа, частично обряженные по моде того времени в малиновые пиджаки и золотые вериги. Конечно же, на них была и другая одежда, равно как была и охрана. Надеюсь, вы не думаете, что автор может представить себе господ, одетых только в яркие пиджаки и золотые цепи, да к тому же и без охраны? Такое было бы странным не только на улице, но и в бане. Но перечислять здесь всякие носки-рубашки и прочие предметы одежды кажется совершенным моветоном.
Хозяева встретили прибывших на пороге, секретарша подала хлеб-соль. В покоях уже заготовлен был стол с поросенком, осетром, икрой, водкой на льду… Ну, знаете, сами ведь обедаете иногда?
Когда секретарша с полупоклоном подала визитерам папку с подготовленными для подписания документами, взгляды мужской части собрания устремились за декольте. И тут случилось неожиданное: с потолка прямо за корсаж рыбкой упал никем доселе невиданных размеров таракан! Вероятно, его привлекали вовсе не стати секретарши, а роскошь стола, но глаза насекомого разбегались, озирая яства, а потому глазомер подвел его. Все замерли. Таракан мгновенно оценил обстановку, шевельнул усами и принял единственно правильное решение: драпать вглубь. Секретарша завизжала. Все, включая охрану, оцепенели. Лишь глава делегации прибывших не растерялся и начал ловить стервеца. Обезумевшая секретарша немедленно изогнулась и цапнула старичка зубами за палец. Теперь визжали уже двое. Суматоха возникла неимоверная.
Нечего и говорить, что сделка сорвалась. Это был полный провал. Серега и Пал Палыч обвиняли друг друга, едва не дошло до мордобития. Дело получило огласку, дом № 23 стали именовать не иначе как «дом с тараканами», а ликвидность его резко упала. Теперь продажа дома не вернула бы даже малой части затрат. Конечно, в загашнике у компаньонов кое-что было, но тут произошло и вовсе страшное: однажды Пал Палыч исчез с кое-какими бумагами и немного позже Серега узнал, что путем неких комбинаций Палыч стал единственным владельцем совместного капитала, оставив Сереге только дом. Юристы говорили, что достать теперь Пал Палыча практически невозможно, а рассчитывать на помощь дядюшки не приходилось. Серега затосковал, запил, бродил по ненужному дому и с ненавистью давил тараканов.

Глава 4
Из рассказа Коли Шибряева

Я закончил биофак МГУ в 1990 году. Наверное, внешне я – типичный «ботаник»: астеничен, ношу очки с сильными линзами, рассеян и не слежу за внешностью. Однако я не ботаник, а зоолог и специализируюсь на беспозвоночных. Называть тему своей дипломной работы не буду – только специалист поймет, о чем идет речь, да и то не всякий.
К поступлению в университет меня подвигли не только природная любознательность и приличные успехи в школе, но и желание покинуть провинциальный городок, в котором вырос и который казался мне по тогдашней наивности полным тоскливой скуки.
Выбор будущей специальности диктовался сразу несколькими обстоятельствами. Физика казалась слишком абстрактной, заумной и вместе с тем – вот парадокс! - откровенно милитаристской. Романтическая во времена Лавуазье и даже Менделеева химия, как мне представлялось, была отдана на растерзание физикам, сама переместив свое внимание в биологию. Не последнюю роль сыграли мои эстетические пристрастия: всяческие бабочки, божьи коровки и жуки-бронзовки казались мне необыкновенно привлекательными.
Конечно, все это было наивно и не очень умно, но выбор мой оказался верным. К третьему курсу я окончательно утвердился в намерении стать энтомологом.
Кому-то такая профессия может показаться оторванной от повседневной жизни как, скажем, астрономия или топология многомерных пространств. Но знаете ли вы, что совокупная масса населяющих землю насекомых втрое превосходит массу позвоночных, в том числе и нас с вами? Знаете ли, как велико их видовое многообразие? Догадываетесь ли, что болезни и здоровье, урожаи и голод, даже погода зависят от насекомых?
А какие невероятные резервы кроются в этом царстве! Человек одомашнил собак, дикого тура, лошадь и некоторых птиц – и список можно долго продолжать. Но из насекомых прирученными, да и то очень условно, можно считать только пчел да шелкопряда. Фантазия рисовала мне все новые и новые возможности применения насекомых, и польза от них могла бы быть куда больше, чем от освоения электричества и атомной энергии.
Первые самостоятельные опыты я выполнил на третьем курсе. К тому времени многие методики стали доступными для умелых студентов, учет реактивов и биологического материала на кафедрах был никакой – и, натаскав всего нужного в общежитие, я приступил (разумеется, не один, а с двумя сокамерниками – второкурсниками) к работе.
Затея состояла в том, чтобы заставить таракана обыкновенного вырабатывать мед подобно пчеле. Цель эта вовсе не нелепа, как может показаться поначалу. Пчелы склонны к болезням – тараканы живучи; пчелы кусаются – тараканы – нет; пчелы активны летом – тараканы могли бы быть медоносными круглый год. И – самое главное: пчелам нужны цветы, а у тараканов, как и у их ближайших родственников – термитов, есть в латентной форме способность переваривать растительную клетчатку, превращая ее в глюкозу. Вряд ли вы отличите на вкус глюкозу от фруктозы, которая составляет основу пчелиного меда.
Помимо прочего, мне хотелось почувствовать себя почти что богом, сотворяющим новую жизнь.
Это была интереснейшая работа. Нужно было не только встроить в геном таракана фрагменты генома пчелы – следовало получить именно те фрагменты, что выполняют требуемые функции, и попасть в нужные участки тараканьей ДНК.
Наш частичный успех во многом был результатом счастливых обстоятельств. К концу шестого семестра в самодельном инсектарии, изготовленном из старого аквариума, рыжие усачи за неделю превратили шестисотстраничный том «Handbuch der allgemeine Biologie» в жидкий буроватый мед, который они сами почему-то не ели, предпочитая творог и пиво. Правда, этот мед имел запах, который даже нам, привыкшим к ароматам студенческой общаги и неухоженной столовой, нам, подрабатывавшим в секционном отделении морга кафедры судебной экспертизы мединститута, не казался привлекательным. Но это было, по сравнению с общим успехом, легко исправимой мелочью.
Несколько штук опытных экземпляров тараканов сбежали, и потом некоторое время книги и постели в комнате слипались от меда. Мы испугались: бесконтрольные биоинженерные опыты – дело не шуточное. Но – то ли вновь обретенные признаки оказались рецессивными и полностью растворились и угасли в расе диких тараканов, то ли вскормленные на сытных харчах окультуренные тараканы оказались слабыми в конкурентной борьбе – вскоре следов их существования не стало.
Эти результаты тянули на нобелевку, но не были опубликованы даже в «Студенческом вестнике» как потому, что от них за версту несло криминалом, так и потому, что вскоре мои помощники увлеклись новыми проектами, идеи которых я им подбросил: биосинтезом генномодифицированными насекомыми ценнейших лекарств, которые методами традиционной химии сделать не удается; производством в промышленных количествах ядов арахнидов в интересах министерства обороны; сращиванием ганглиев насекомых с компонентами вычислительной техники для получения невероятных по производительности полуинтеллектуальных компьютеров; изготовлением секрета слюнных желез клопа-черепашки – невыносимо зловонного и совершенно безвредного вещества, за час разрушаемого на воздухе и потому абсолютно необходимого для разгона демонстраций и в прочих мероприятиях, без которых построить истинную демократию невозможно. Эти затеи казались мне не очень интересными, но друзей увлекли открывавшиеся коммерческие возможности.
Я же решил разом решить все проблемы, стоящие перед человечеством, путем биологического преобразования человека.
К тому времени, из чувства противоречия с читаемым нам курсом философии, я просмотрел основные работы Маркса и убедился в том, о чем, как биолог, догадывался и прежде: любовь и голод правят миром. Удовлетвори все биологические потребности – и не будет социальных, экономических и прочих болезней общества. По сути, проблема голода сводится к задаче обеспечения всех дешевой энергией, причем такой, которую нельзя будет отнять, как нельзя отнять возможность дышать общим воздухом. А для этого нужно научить каждого усваивать энергию солнечного света. Заставьте человека вырабатывать подкожный хлорофилл; сделайте его способным поглощать углекислоту из воздуха – и ему не будут нужны пища и одежда. Только ночью ему потребуется жилище – да и потребуется ли? Ведь никто не сможет отнять у него одежду или еду – так зачем ему стены?
А если пойти дальше и научить человека, подобно клубеньковым бактериям, усваивать азот из воздуха, то ему не потребуется и белковая пища. Редуцируется пищеварительный аппарат и выделительная система; поверхность тела увеличится, чтобы улавливать больше солнечных лучей; человек станет холоднокровным - для того, чтобы хватало солнечной энергии. Следствием понижения температуры тела будет замедление скорости деления клеток – и продолжительность жизни станет неимоверной. Вечно зеленый, с раскидистыми ушами, лишенный зависти и агрессивности, не зависящий от нефти и металла, пойдет Homo Clorus к будущему, окруженный другими живыми существами, которые снова вернутся к библейскому мирному сожительству с человеком.
Конечно, развернется борьба за место под солнцем и за ресурсы воды для полива, но разве этих проблем нет сейчас? Конечно, на смену привычным болезням придут новые – придется травить дубового шелкопряда или яблоневую моль. Но эти напасти – ничто в сравнении с теми апокалипсическими ужасами, что могут случиться, если не принять срочных мер по спасению человечества.
Вы спросите, а при чем здесь насекомые и энтомология? Все очень просто: некоторые насекомые симбиотичны с водорослями, содержащими хлорофилл, а потому этап работы с насекомыми неизбежен. Освоив технику работы с геномом насекомых, мы легко сможем манипулировать с геномом растений и бактерий, потому что там все гораздо проще.
Весь четвертый курс я втихаря выполнял этапы программы по озеленению человечества, делая опыты in vitro. Сложности предстояли невероятные; я уже осознал, что даже черновое решение проблемы потребует работы многих ученых в течение нескольких поколений. Но овчинка стоила выделки, а цель оправдывала любые средства.
Очень несвоевременно подоспел пятый – выпускной – курс. Дипломная работа была самая заурядная, на три четверти уже сделанная другими в институте при биофаке и нужная лишь постольку, поскольку являлась составляющей докторской диссертации моего шефа. Защита прошла гладко, я получил дежурные похвалы, несколько замечаний, продемонстрировавших невежество оппонентов, и приглашение остаться в аспирантуре.
Какая, к черту, аспирантура! Мать моя вышла на пенсию и не могла мне помогать как прежде. Назревала женитьба. Студенческая общага ждала кого-то другого. На аспирантскую стипендию не разгуляешься. В общем, пришлось задуматься о вещах приземленных: жилье и достатке.
В августе я был принят на должность МНС в институт прикладной биологии РАН. Работа состояла в рутинных экспериментах, итог которых для меня был очевиден с самого начала. Возможно, вы знаете, что в то время маститый московский профессор клонировал коз и кроликов, продолжив в России эпопею со знаменитой англичанкой овечкой Долли. Фактическим исполнителем этой работы был я. После того, что мы делали в общежитии, клонирование казалось сущей безделицей и оставляло массу времени свободным. Попытки работать самостоятельно по свободной тематике пресекались на корню, а потому я много читал, заполняя пробелы в университетском образовании, отыскивая забытые идеи, осваивая новинки и общаясь с коллегами в курилке и на семинарах. Все новое я немедленно примеривал к ИВО – «Идее Великого Озеленения».
Собственные мои дела были не блестящими. Зарплата МНС не позволяла рассчитывать на съем отдельной квартиры, и я делил двухкомнатную хрущовку на окраине с тремя такими же недавними провинциалами, как и я. О женитьбе пришлось забыть, невеста моя была со мной суха и нервна. Дело шло к разрыву.
В апреле сменилась тематика лаборатории, пришлось бросить работу над диссертацией, костяк которой был уже сделан. Вечная грызня и подсиживание в лаборатории напоминали затяжную драку нищих у паперти. Ходили слухи о возможном закрытии института. Моральное состояние было отвратительным, и я впервые в жизни попытался утешиться алкоголем. Наверное, я спился бы – но пить было не на что, а врожденная стеснительность мешала отыскивать дешевые суррогаты или самогон. Лишь остатки веры в ИВО поддерживали меня на плаву.
Вот в таком состоянии однажды вечером в начале лета я направился к киоску у входа в сквер на углу улицы Неизвестных борцов – чтобы купить четверку дешевой водки и полбуханки дарницкого.

Глава 5
Из рассказа Сергея Лимонкина

- В общем, закирял я наглухо. За четыре дня вылакал все, что в доме было. Чуял, что надо остановиться и про жизнь покумекать, а не получалось: как вспомню про Палыча, так одно только и представляю: как плоскогубцами ему, гаду, губы рву да в задницу кипятильник засовываю, а самого меня корежит от ненависти, как на первой случке. И, чтоб совсем не ошизеть, наливаю себе и наливаю.
И вот кончилось пойло, а закуска еще есть – ее Машуня, секретарша наша уволенная, много запасла. Я в рожу себе воды плеснул, «Диролом» замаскировал перегар и двинул за поллитрой, благо, что далеко идти не надо.
Подхожу к киоску – а там – однокурсник мой, Колян Шибряев, по погонялу – Тараканий бог. Морда кислая и серая какая-то, волосенки реденькие обвисли, штанишки – пузырями, стоит, рубли в пятерне трет.
Дружбы промеж нас сроду не было, но тут – живая душа. Взял я пивка, сели мы на скамеечку в сквере и рассказали друг другу о своих печалях. А потом уговорил я его – в киоске затарились беленькой и пошли ко мне домой, чтобы, значит, усугубить.
Разморозил я поросятину и еще кое-чего на стол набросал, сидим, за жизнь перетираем.
- Вот, - говорит Колян, - есть у меня идея, на которую не жалко пуп порвать, да только денег нужно много – ну, очень много.
- Не, - говорю, - Мне денег тоже много надо – но чтобы я их на идею потратил – да ни за что. Бабки, сиречь гроши, они и без идей найдут, на что тратиться. Ты мне их только найди, а уж извести-то их я сумею. У меня другая идея есть, Колян – выпить. Давай за эту идею выпьем. Наливай, Колян.
Ну, Колян разливает – и вдруг шары у него в аккурат на лоб начинают лезть. Прыгает он к другому концу стола и хватает там таракана обеими руками. Да здоровенного такого – прям как камчатский краб. Вот его дружбан мой одной рукой к столу прижал, другой рукой достал из кармана телескопы и на нос их водрузил, и аж зашелся от радости: и какой, дескать, выдающийся экземпляр, и ухоженный, и упитанный – я бы так над невестой не кудахтал. Потом бережно его на пол поставил и таракан, сволочь, тук, тук, тук – ускакал по своим делам.
А Колян стал меня расспрашивать, что и как. Я его по дому поводил, показал, где главные тараканьи схроны, даже в чуланчик завел. А там лежит мешок – серый такой, а на нем с десяток вовсе уж огромных усачей – то ли жрут что, то ли … ну, не знаю. Колян мешок раскрыл, а там кульки из газет свернутые, а в кульках – вонючий порошок. Колян его понюхал, и морда у него сделалась, как в старых фильмах у Дзержинского: -Ты,- говорит, - знаешь, что они дуст жрут, а газеты тут – шестьдесят третьего года? Это ж открытие – такие жизнелюбивые тараканы, их надо холить и нежить, изучать и препарировать!
Я ему и говорю: - Ты, Колян, лучше скажи, где бабла срубить побольше, а тараканы мне – по барабану.
Колян призадумался, а потом и отвечает: - Будет тебе бабло, будет и какава с чаем, и кофей в постель – дай только мозгами раскинуть. Только чур – прибыль пополам, потому что у меня великая идея, я тебе говорил.
Ну, я не жадный – стукнули мы по рукам и пошли отсыпаться. А утром Колян встал эдак картинно, откашлялся, ручку простер и прочел мне лекцию. У меня диктофончик был включен, так я ее дословно могу привести.
« Дорогой Сергей!
Вероятно, ты полагаешь, что бифштекс, который ты съедал на обед, родится в том виде, каким лежит на тарелке. Хотя ты, как и я, закончил биофак, познания твои скудны и разум пребывает во тьме невежества.
Как распоряжения начальников, передаваясь по управленческой цепи вниз, теряют смысл, так и в природе, всякое питательное начало движется по пищевой цепи и становится все более разбавленным. А в начале всякой пищевой цепи лежит коровий блин.
Ты полагаешь, что блины, съедаемые на масленицу, с языческих времен символизируют солнечный круг? Отнюдь! Они – олицетворение коровьего блина, который, купно с конскими яблоками, был основой благосостояния наших предков.
Вот этот блин упал в коровнике. Он еще полон живительных соков, в нем – бактериальные клетки, мочевина, ферменты, частично омыленная клетчатка, пуриновые кислоты и прочие вкусные и полезные вещи. Теперь крестьянин переправит блин в компостную кучу – и начнется череда утрат.
Сначала мухи наплодят своих личинок и опарыши сожрут все самое питательное. Личинки вырастут, превратятся в мух и улетят – и исчезнет часть витальной силы коровьего блина.
Потом вода и остатки ферментов гидролизуют мочевину до аммиака – и потеряется почти весь бесценный азот. Только тогда крестьянин вывезет навоз на поле. Теперь за него возьмутся черви-нематоды, жуки-навозники, что-то унесет в реку дождевая вода. Жалкие крохи достанутся фуражной пшенице.
Но и зерно пшеницы этой не попадет на корм корове, а лишь солома – тощая и сухая. И потому корова будет жилистой и безвкусной, и мечтать она будет не о бугае Ваське, а только о том, чтобы быстрее попасть на бойню и отмучаться. И молока не даст. Ни грамма. Ты спрашиваешь, а откуда же берется молоко? Сейчас узнаешь.
Даже такому дремучему неучу, как ты, должно быть понятно, что если сократить длину пищевой цепи, то потери будут меньше. Если навоз съела бы корова, а еще лучше – ты сам (ведь ты – тоже участник пищевой цепи), то все было бы отлично. Но ни корова, ни мы навоза не едим – просто у нас хилая пищеварительная система. И все же выход есть, и найден давно. В Америке культивируют брата нашего дождевого червя – червя калифорнийского. Он жрет навоз и растет как на дрожжах, а потом его отделяют и перерабатывают на пищевой белок, который добавляют в корм скоту, в муку, отправляемую в Африку, и делают сухое молоко. Ну, не кривись: белок – он и в Африке белок. И вот это сухое молоко у нас разводят и бодяжат с разной фигней, и получается молоко, сметана, творог и даже шоколадные сникерсы.
Одно плохо – калифорнийский червь – квелый, отделять его от навоза трудно, а в наших условиях и вовсе ничего не выйдет: рыбаки червей разворуют в момент. А вот таракан для этой цели – то, что надо: растет быстро, жрет все что попало, не болеет, терпит и холод, и жару, сам чистый, и добывать из него можно не только белок…».

Ну, много еще чего мне Колян нарассказывал. Только, хоть в жуках он и спец, а бизнесе – сущий ребенок. Я ему и говорю: «Вот, Колян, в долги мы влезем, раскрутим предприятие, на технологию и оборудование потратимся, на рекламу опять же, а тут придут конкуренты на готовенькое и сами начнут тараканов разводить – и что нам достанется кроме убытков?»
А Колян расцвел, как маков цвет, и отвечает мне: «Хрен им, конкурентам, обломится, потому что у них такой продуктивной культуры (это он так тараканов кличет) нет, и главного они не знают: наш таракан, если дуст жрать не будет, через пять поколений – а это всего два месяца – теряет плодовитость и вымирает.
Тем он меня и убедил.
Сдали мы флигелек под офис в аренду, чтобы денежка капала, кредит выпросили – а как же без того – и оформили новое предприятие – ЗАО «Инсекта-Футурум». Еще наняли конструктора, подсобника и сами впряглись так, что аж кипело. Для начала опытное производство решили освоить. Колян расчеты делает и конструктора гоняет, я заказы по заводам рассылаю и накручиваю, чтобы быстрее шевелились, подсобник вместе с нами инсектарии монтирует – на пятьдесят миллионов условных тараканов. Уже и договоры заключили с молокозаводом, чтобы они нам – отходы, мы им – сухое молоко, и с тремя ресторанами, чтобы объедки по дешевке нам отправляли. А Колян все больше расходится: мы, говорит, еще и хитозан будем поставлять – такая полезная добавка от похудания и от дистрофии, и ферменты тараканьи – съешь его, и даже стекло и пластмассу переваривать будешь запросто.
Вот прошел год, кредиты мы проели, но наладили все как надо: зрелые тараканы сами бегут в мясорубку, та молотит их в жидкий фарш, фарш идет в чан со щелочью – и белок там растворяется, а хитиновая крошка идет в центрифугу. Потом белок осаждается разбавленной кислотой и сушится, из хитина выделяется хитозан, остаток перерабатывается на сортовую пластмассу – из нее кузова автомобилей собирались делать. А как Колян выделял ферменты – я и не знаю.
Вот на последние копейки решили мы презентацию устроить, прессу собрали, ленточку повесили, ждем. И тут звонит у меня мобила: дзынь… И слышу я в ней противный такой голос Палыча:
- Сереженька? Как дела, родной? Хорошо? Заводик открываешь? Ну-ну… Поздравляю. А газетки читаешь? Нет? Ну так открой «МК», там про тебя, про тебя.
Я, как был в тапках – к киоску, купил «МК», и в глазах у меня аж потемнело. Статья была там – «Отравители из дома с тараканами».
«…Стойкие органические загрязнители - наиболее опасные из числа угрожающих жизни веществ, созданных человеком. Многие СОЗ, включая дуст, разрушают эндокринную систему, с ними связаны нарушения репродуктивной способности (человека и животных), расстройства иммунной системы, поведения и способности к обучению, а также - возникновение рака!»
«…Приобретенные нами образцы продукции фирмы «Инсекта-Футурум» обнаружили при хромотографическом анализе дуст в недопустимых концентрациях»
«…Москвичей не только хотят накормить фаршем из тараканов, но и будут травить до смерти»
Колян клялся и божился, что дуста в белке практически нет – то есть он есть, но его там не больше, чем в любых других продуктах. Через день я узнал, что бизнес Пал Палыча связан с поставками из-за бугра сухого молока. А еще днем позже Колян, перерывший весь дом, нашел под крышкой стола «жучка». Все стало ясно. Уже во второй раз Палыч опустил меня. «Убью гада» - была единственная мысль, засевшая в голове.

Глава 5

Через пару дней от Палыча прибыл парламентер. Это была Машуня, которая теперь была уже не секретарша, а главный менеджер. Презрительно прикрыв платочком носик от стоялого с табачным перегаром воздуха, она оглядела хоромы: из цветочных кадушек обильно торчали окурки, бархатные портьеры стали сизыми от пыли, стол и паркет были обильно уставлены пустыми бутылками.
Побратимы – тараканщики, оба с небритыми рожами и воспаленными веками, встретили ее нелюбезно. Машуня завела разговор о том, что Палыч хочет откупить дом, что заплатит за него больше, чем кто-либо другой, но – тараканов нужно вывести. Она по-хозяйски прошлась по комнатам, позади нее тащился угрюмый Лимонкин.
Через полчаса, когда Машуня уехала, так ни о чем и не договорившись, Колян подмигнул Сереге: «Не все еще потеряно, друг Серый! Наливай, нам еще только месяцок перетерпеть!»
Тот только вяло махнул рукой.
Но действительно, через месяц позвонил Пал Палыч:
- Сергунчик, ты что же это, стервец, творишь?
- Не понимаю… давай, Палыч, дело говори, мне некогда.
- Какое там некогда, ты ж на мели – скоро от кредиторов в бега кинешься. Короче: изведешь своих тварей у меня, на молокозаводе и у Марьи Глебовны. Разнес, понимаешь, заразу! Смотри, Серый, не посмотрю, что мы компаньонами были – натравлю братву. И дядька твой не поможет – он нынче не в фаворе.
- Да ты, Палыч, может сам их и занес, когда сбежал. Да и Машуня твоя к нам таскалась, а уж как вы их расселили – мне плевать.
- Ладно, Сережа, я понимаю, что ты обиженный. Там у тебя компаньон – ну, этот, двинутый – он по тараканам должен быть спец. Короче, даю по пять тысяч гринов за точку – но чтоб через месяц ни одной твари не было.
- А пошел бы ты, Палыч, сам знаешь куда. Мне твои проблемы – по барабану!
На том конце отключились.
Коля, бывший при разговоре, вздохнул:
- Сергей Юрьевич, а зачем деньгам пропадать? Я ж специально личинок Машке в сумочку определил. Так и так тараканам недолго жить осталось. Схожу я…
Николай съездил на «Горбушку», купил дешевый китайский тестер и выдрал из него электронные потроха, оставив только выключатель. К нему он подсоединил кусочек щебенки. Потом он направился в офис к Палычу.
Там он с полчаса крутил «прибором», делал глубокомысленное лицо и сказал, что через месяц тараканы исчезнут, в обратном случае он вернет деньги. Подписав соответствующее соглашение, он направился к Машуне и на молокозавод. Там он повторил все манипуляции. Доход составил 12 тысяч зелеными – не бог весть что, но можно было еще месяц оплачивать кредит.
Дома компаньоны составили новый план действий и приступили к его исполнению. Для начала был составлен список из двух десятков точек, подлежащих заражению. В список, помимо прочего, вошли Госдума, кремль, Газпромбанк, пивзавод «Очаково», мясокомбинаты – Останкинский и «Микоян», несколько посольств. Была продумана тактика повторных «посевов», составлены расценки дезинсекций и профилактических мероприятий. Наконец, новой фирме придумали имя на латыни – ЗАО “NeoBlatta” – «Новый Таракан».
Первый «посев» провели самостоятельно. Дожидаясь урожая, провели скрытую рекламную компанию, написав статьи – в том числе в «МК»:
«Опережая настоящее
В последние годы москвичи все чаще наблюдают странных и опасных созданий, которые населили их любимый город. Все слышали о гигантских крысах, нападавших на диггеров в метро и канализационных тоннелях. В канализации и в отстойниках очистных сооружений видели сцепившихся в клубок черных шестиногих крокодилов. Замечались огромные комары, которые утаскивали младенцев в подвалы; только энтомологами замечены сверхмалые – с бактерий – мухи, распространяющие инфекции и населившие загородные свалки; там же обитают бродячие собаки, питающиеся исключительно водкой «Путинка» и останкинской колбасой, совершенно устойчивые к токсину бутулинуса. Кишечник этого нового собак заселен дизентерийной палочкой, которая полностью заместила кишечную. Стала обыденной поимка в Москва - реке и Яузе пираний, ареал предполагаемого обитания йети включает нынче Подмосковье.
Новой напастью стали гигантские тараканы, замеченные в новостройках и старых районах города. Такие гигантские – до 20 см длиной - насекомые прежде не попадали в руки биологов. Укус их чрезвычайно опасен: видоизмененные жвалы содержат неизвестный медленнодействующий токсин. Насекомые распространяют множество опаснейших болезней. Замечено необъяснимое явление: тех, кто соседствует с этими тварями, ждут неудачи в бизнесе и любви. Тараканы резистентны ко всем известным возбудителям болезней насекомых и обычным инсектицидам. Лишь концентрированные пары синильной кислоты убивают их в течение часа, но такой способ борьбы с тараканами в помещениях, где живут или работают люди, исключен. Новый вид тараканов невероятно плодовит. Личинки прячутся в слабоосвещенных местах, по устойчивости к ядам не уступают взрослым особям и отличаются исключительным в мире насекомых интеллектом.
К счастью для москвичей, работающая на опережение компания “NeoBlatta” вовремя рассмотрела грядущую опасность и разработала меры борьбы с ней. Прибор от компании, генерирующий особый вид импульсов микроволнового излучения, позволяет избавиться от опасных нахлебников навсегда. Подробности – на сайте компании http\\www. neoblatta.com.»
Успех превзошел ожидания. Первый сбор составил шестьдесят тысяч долларов, две трети пострадавших искали спасения в NeoBlatta. Остальным пришлось подселить новых паразитов. Через месяц дело удалось расширить: в продажу пошли приборы, сделанные из щебня и китайских тестеров. Купившим выдавался сертификат и указание: через полгода прибор подлежит замене. Покупателей заносили в тайный реестрик для подселения тараканов в случае, если они не обновляли «аппарат».
Вскоре друзья начали нанимать на работу новых сотрудников. Все они должны были уметь хранить тайну. Это умение стоило денежек: жалование новые адепты получали такое, что обзаведение загородным коттеджиком было делом полугода. Новые тараканщики осваивали Питер, Самару и Пермь.
Затем последовало образование заграничных филиалов – в Прибалтике, Украине и Казахстане. Успех, везде, кроме Казахстана, был ошеломляющим. В Казахстане дело пришлось свернуть – к тараканам там отнеслись равнодушно.
Изредка позванивал Палыч. Он явно заискивал, поздравлял с успехами: кто мог знать, что бизнес на тараканах может быть успешнее, чем торговля нефтью и оружием? Его попытки втереться в бизнес пресекались на корню, а имена сотрудников, которых он мог бы перекупить, держались в строжайшей тайне.
Дом №23 на улице неизвестных борцов был обновлен. В глубоком подвале, вход в который был тщательно замаскирован, разводили «посевной материал». Туда же поместили мешок с дустом. Из суеверия Серега настоял, чтобы это был тот самый, из далеких шестидесятых, дуст.

Глава 6
Машуня

Машу Бубнову сызмальства звали Машуней – сначала по малолетству, а потом – по привычке. Генезис она имела из мордовского городка Пигалево, расположенного на Волге и исстари славившегося резными деревянными ложками, сыродельным промыслом и вязаными жилетками. Родители Машуни работали на маслозаводе. У нее было два старших брата и сестра, все трое – низкорослые, длиннорукие, с маленькими смышлеными глазами – словом, на Машуню совершенно не похожие. В кого удалась она, сделавшись высокой красавицей с невозможными зелеными глазами? От кого достались тяжелые волнистые волосы – черные с красной искрой? Родитель Машуни, сидя за пивом с приятелями, сочинял для них историю о том, что прабабка жены когда-то работала на пристани с пленными поляками, где и разбавила беспородную мордовскую кровь панской. Он сам сомневался в этой истории, и не напрасно, потому что нравы в Пигалеве были строгими всегда, а женщины, измученные вечной работой, детьми и безнадегой, тайно мечтали только об одном: состариться и получить, наконец, право на ежевечернее двухчасовое бездумное сидение на лавочке перед домом.
Не лишенная способностей, Машуня рано пристрастилась к чтению, осилив «Госпожу Бовари» и почти всего Дюма, имевшегося в городской библиотеке. Позднее к ним добавились покетбуки с жизнеописаниями столичной богемы, криминалитета, ментов, сыщиков, воров в законе и невозможных в Пигалеве денежных людей. Понимая, что большая часть страны живет так же, как и ее родной город, Машуня не могла отделаться от привычки считать, что жизнь в столице сходна с той, что описана в книгах. И как же отличалась эта жизнь от нудного, как зубная боль, однообразия повседневности, состоявшей в нытье родителей, медленного скатывания к алкоголизму братьев, ежедневной школьной зубрежки, домашней работы, кормления кур и ожидания перемен.
Машуне исполнилось шестнадцать, когда она твердо решила, что не рождена для жизни провинциальной. Ее тетка ездила иногда в Москву за покупками и привозила оттуда апельсины – сказочно вкусные шары с бугристой оранжевой шкурой, оставившие где-то в глубине машуниной души пахучий праздничный след, тянувшийся в столицу. Это там кипела жизнь, трясли золотыми цепями богатенькие буратины в малиновых прикидах, послы в хвостатых фраках мечтали увезти ее в пальмовые зарубежья к янтарным пляжам лазурных лагун, гремела музыка, стреляли друг в друга роскошные бандиты и, конечно же, ждал ее, сидя верхом на белом лимузине, похожий на Антонио Бандероса рыцарь сердца.
Ах, как не похожи были пустоглазые прыщавые одноклассники на волоокого Антонио, стремительного холерика с пулеметом в гитарном футляре! Невзрачные, дряблые, пропахшие потом, дешевым дезодорантом и сигаретами «Ява», они наперебой предлагали Машуне завязать дружбу – а ей было противно видеть слюнявые губы и безнадежно тоскливые глаза. Нет, только столичный герой мог прижать ее к поросшей черным мохером чугунной груди и заглянуть прямо в душу страшными антрацитовыми глазами! И, конечно же, не в тоскливом, пыльном и навеки оцепеневшем Пигалеве собирал для нее бриллианты и лимузины горячий испанец!
До выпускного класса Машуня не отличалась успехами в учебе, но тут вдруг сделалась первой по всем предметам. Одноклассники, поначалу насмешливо отнесшиеся к ее рвению, начали ощущать перед Машуней робость, как если бы она была значительно старше и опытней. Дома мать тоже почувствовала происходящие с дочерью перемены, освободила ее от части домашних обязанностей и даже нечаянно как-то раз обратилась к ней на «Вы».
Что же стало причиной случившихся с Машуней перемен? Все было просто: однажды она узнала из телепередачи, что популярная московская певичка, смазливая, чернявая и нахрапистая - такая же провинциалка, как и сама Машуня, только родом из-под Киева. И загорелась в девичьем сердечке мечта: покорить столицу, примерить хрустальную туфельку, вытащить выигрышный билет.
В мае, сдав школьные экзамены, Машуня предъявила родителям ультиматум: еду учиться в Москву! Вопреки ее ожиданиям, те не артачились. Были проданы куры, собраны тощие сбережения, а в Москве отыскана дальняя родственница, у которой предполагалось обосноваться поначалу. Собрав пожитки в сумку, Машуня отбыла сначала в Сызрань, а оттуда – в столицу. В плане ее было поступление на экономический факультет пединститута имени Крупского, рекогносцировка и далее – действия по обстоятельствам. План был, несомненно, хорош.
Столица разочаровала Машуню: цены были неподступные, парни – прилипчивые и внешне те же, что и в Пигалеве. Она мысленно разделила их на стада: вертлявые в приспущенных джинсах роллеры, кавказцы, от которых за версту шибало опасностью, мутноглазые торчки, неопрятные студенты, демонстративно отутюженные клерки и – безликие прочие. Бандеросы и Ди Каприо не попадались.
Вступительные экзамены Машуня сдала неплохо, но, если бы ни ее красота и провинциальная непосредственность, то вряд ли она смогла бы попасть на бюджетное отделение.
Не будем описывать годы учебы, отметим лишь, что уже на втором курсе она съехала с квартиры той самой родственницы, переселившись в студенческую общагу. Она училась и постоянно подрабатывала – судомойкой в кафе, работницей зала в супермаркете, горничной и няней. Причина смены работы была всегда одна и та же: кто-нибудь пытался сделать ее любовницей без перспективы удачного замужества. Наконец, защитив диплом, Машуня ушла в свободное плаванье.

Глава 7
Рассказ Маши Бубновой

Работала я тогда у Палыча. Противный, надо сказать, тип, но было у него два достоинства: платил хорошо и не приставал. Несколько раз, правда, пытался меня своим клиентам подсунуть, но ничего у него не вышло. Я у него и секретарша была, и менеджер, и почти все переговоры на мне – пахала, как негр на сахарной плантации. Только-только я начала вставать на ноги, а тут такая беда: влюбилась! И в кого – в замухрышку заумного. С мозгами набекрень. Тощего. Нищего. Родного.
А началось так: Палыч мне говорит: «Съезди, Маша, к тараканщикам, разведай, как там у них дела, поговори, а при случае, вот, оставь там в укромном месте» - и сует мне «жучка». Я в этом уже хорошо разбиралась, Палыч многих с помощью прослушки разорил.
Приехала. Зашла.
И вот, встречают меня этот, как его – Лимонкин, что ли, и Колян. Коленька. И вижу, что Коля смотрит на меня, не отрываясь, да не так, как обычно мужики пялятся – будто раздевают, а в глаза, и глаза у него самого такие тоскливые, такие несчастные, как у обиженного щенка. Я и раньше такие взгляды его замечала, и знала, что невеста его давно бросила, и слышала, что талантище у него не мерянный, и видела, как он вкалывает – один за троих. В общем, незаметно так, потихоньку стала я обнаруживать, что только о нем и думаю, только он – свет в окошке. Коленька.
И вот я что-то невпопад говорю, будто бы по поручению Палыча, о том, что он в бизнес войти хочет, что прежние обиды забыты, а финансовые затраты он компенсирует – а сама только и думаю: это что же, я родному Кольке такую свинью подложу? Да ни за что!
В общем, «жучок» так и остался в моей сумочке. Распрощалась я с мужиками и ушла, а сама зареветь в голос готова: что делать, как жить? Палыч ведь и уволить может, и придется снова работу искать.
Иду к машине и слышу – окликает меня Коля:
- Марья Глебовна, подождите меня!
- Что вам, Николай?
- Марья Глебовна, я должен извиниться. Это я подсунул вам личинок тараканов. Специально. Чтобы вы заразили контору Палыча и молокозавод. Простите меня.
И смотрит на меня, да так, что мне ясно: он говорит не про тараканов, а про то, как меня любит.
В общем, тут же, под окном тараканьего дома, вцепились мы друг в друга, и целовались, и разговаривали беспрерывно, и торопились все о себе рассказать. И так мы оказались похожи – это просто чудо какое-то: оба из провинции, оба учились и работали в одно время, и матери у нас живы, да безденежны.
Так и пошло-поехало: я Палычу почти каждый день говорю, что на разведку в тараканий дом еду, а сама – к Кольке. И вечером с ним, конечно. Как-то само собой без разговоров решилось, что будем мы вместе всю жизнь, а детей у нас будет двое или трое, и дом будет, и матерей к себе перевезем.
Вот как-то вечером встречаемся мы с Колькой, а он хмурый, глаза снова тоскливыми стали… Спрашиваю – в чем дело? А он мне:
- Все, похоже, дело с тараканами сворачивать нужно.
- А что случилось?
- Тараканы в инсектарии пятый месяц плодятся без дуста. Мутировали. Я давно этого опасался.
- И что, если мутировали?
- Они и у клиентов плодиться будут без удержу. Представляешь, такая зараза по всей стране растечется… Не даром у меня душа к этой затее не лежала. Только из-за денег и пошел на такое.
Я ему и говорю:
- Продавайте бизнес Палычу – хорошие деньги возьмете, и сами будете в стороне. А его еще, глядишь, и посадят, когда справляться с тараканами не сможет.
А он мне:
- Машка, да ты с ума сошла! Надо сейчас же все инсектарии уничтожить, а дом сжечь! Иначе пропадем!
В общем, повздорили мы в первый раз и крепко. Только утром я опять к Кольке прибежала – плевать на обиды, как мне без него?
Вот Коля торжественно так говорит этому Лимонкину:
- Мы с Марьей Глебовной решили пожениться. У меня нет от нее секретов. Я ей все рассказал.
А Лимонкин осклабился: я, говорит, что, слепой, что ли? Вы, говорит, который месяц друг на друга пялитесь, как голодный таракан на дуст!
Потом три дня мы судили-рядили, как спасать положение. И вот придумали же!

Глава 8
Рассказ бригадира слесарей - сантехников Дзенкевича жене

- Слышь, Юльк, тридцать тысяч баксов за один день – такое редко заработать удается. Так что ты помалкивай про то, что я расскажу. Лежи себе на песочке и помалкивай. Море-то какое ласковое…
Ну, ты знаешь про двадцать третий дом, где трубы померзли? А ведь это я поморозил. За то мне и заплатили.
Кто, говоришь, заплатил? Да прежний хозяин и заплатил. В аккурат после Нового года. Морозы еще стояли – жуть просто. Вот приходит к в ЖЭК мужик, и начинает турусы на колесах разводить: мне, мол, вас рекомендовали как классного спеца, а дело у меня конфиденциальное, только между нами, и заплачу, мол, как надо. Я думал – ему нужно второй сортир без санкции архитекторов поставить, или там что-то еще, и говорю: не меньше трехсот баксов. А он так помялся и отвечает: я и больше отдам, только чтобы все было между нами.
А делать-то ничего и не нужно было особо: просто дом заморозить напрочь. Там хоть дом и частный, а дубликат от ключей в ЖЭКе хранится. Я ключи раздобыл, глянул на трубы – а они – гнилье-гнильем, еще дореволюционные. Ткнул в трубу ломиком, а из нее – фонтан! Я подвал запер, да и ушел.
Вот через десяток минут к нам в ЖЭК звонят из этого дома охранники: мол, вода прет из подвала, приезжайте. Я и прискакал, вхожу. Охранщиков двое, докладают по всей форме: потоп. Я на них давай орать: мол, проводку замкнет, от «козы» газовые трубы прогорят, сей момент – все обесточить, окна открыть, отопление отключить, чтобы остатние трубы не полопались! Ждать аварийной команды!
Какая там аварийная команда – я сам ее на вызов в другой конец города еще с утра наладил и велел не торопиться.
В общем, к вечеру только приехали наши ребята, а там – холодрыга, как на полюсе, охранники зубами лязгают и вприпрыжку, козлы, скачут. Греются. Гаврилыч, бригадир аварийщиков, стал допытываться: где хозяин? А охранщики говорят: нет хозяина, как дом купил – на радостях в Куршавель поехал, на лыжах, значит, кататься. Мы вот с тобой понимаем, что от зимы на теплый песочек ехать надо, а он, придурок – на лыжах…
А интересно вот что, мне потом Гаврилыч рассказал: там в доме, в задних комнатах – такие вроде как аквариумы, а в них – тараканов видимо-невидимо, здоровущие такие, и все как один – дохлые.
И еще потом мне ребята пошептали: говорят, он, хозяин то - есть, купил этот дом за такие бешеные бабки, что вдесятеро дороже самого дома. И зачем ему это нужно было? Но ты, Юльк, помалкивай. Не наше это дело.

Глава 9
Рассказ Палыча

- Это – конец…
 отзывы (3) 
Оценить:  +  (0)   
03:31 13.01.11