Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Проза » Классическая проза »

Необыкновенный фашизм

Александр Неверовский




«Необыкновенный фашизм»






Роман





Книга повествует о судьбе одного подростка (Романа Ратникова), который в силу обстоятельств, а также из-за своего «отзывчивого» мироощущения, превращается в лидера банды скинхедов. Совершая преступления, он, в то же время, пытается сформировать некую новую идеологию, которая, по его мнению, должна будет поднять массы и одновременно подчинить их ему. Однако, в процессе достижения своих целей, он многое теряет: например любимую девушку Лену Попову (неудавшуюся фотомодель), без которой жизнь превращается в нелепость. Во многом разочарованный, но все еще продолжающий во что-то упорно верить, герой бежит на Кавказ, где собирается отличиться на войне.
Другим противоречивым героем книги является Евгений Дроздихин, не лишенный таланта художник и иконописец. Терзаемый собственной непризнанностью, он попадает под некое обаяние своего друга (Романа Ратникова), так как видит в том «необыкновенную личность». Он одновременно восхищается, осуждает и завидует Ратникову. Чтобы «соприкоснуться с великим», он идет на пособничество в убийстве, а затем терзается, и в конце концов, идет в монастырь.
Основная идея книги заключается в проблеме привлекательности националистических идей среди молодежи.
Место и время действия: Россия, девяностые годы. Город вымышлен
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
08:34 15.12.10

глава 1

Город Р. как и множество больших, но периферийных городов, со столичным снисхождением и как бы в утешение именуемых центрами краев, областей и национальных округов, точно в отместку за свою провинциальность, изо всех сил пытался быть непохожим на своих собратьев. Эта обидчивая непохожесть выражалась по разному; чаще всего это наличие какого-нибудь необыкновенного моста, уникальность которого подвергать сомнению в присутствии местных жителей, сродни богохульству. Другим, не менее важным признаком непохожести являются немногочисленные достопримечательности: места, связанные с жизнедеятельностью и иного рода времяпровождением многочисленных выдающихся личностей. Причем, казалось бы, вполне понятное словосочетание «выдающаяся личность», в данном случае имеет довольно своеобразное значение. Во первых, имя выдающейся личности вам ни о чем не говорит, и лишь памятная дощечка, словно бы в упрек надменному невежеству, высечена с редким мастерством. Она, как бы вдалбливает в вашу первозданную голову, что в том или ином доме, с такого по такое, жили и творили выдающиеся баянисты, путейцы, инженеры и географы. Однако главная отличительная черта города заключается в его вызывающей ухоженности. Это впечатление усиливается еще и однообразной, «ровной» архитектурой. На улицах города почти невозможно встретить непременного, с уверенностью догматика бормочущего свои постулаты, городского сумасшедшего, который на миг очнувшись от своей непостижимой философии, резко обрывает лекцию и с растревоженной ненавистью смотрит на вас, будто именно вы повинны в его недуге.
В городе нет и отвыкших лаять, бездомных собак и здесь, в отличии от многих мест, их любят все же меньше чем людей. Но зато есть бомжи, желтые кинотеатры с прогнившей крышей, лодочные станции, аттракционы, лесопарковые зоны, павильоны и, наконец аэропорт и Продовольственный проспект.
Город Р. тих и огромен. Быть может именно благодаря своей огромности он не умер, обдуваемый и омываемый, соответственно, ветрами перемен и плотными потоками наркотрафика, вопреки затухшим трубам заводов, климатическим перепадам и авторитетным мнениям насчет того, что все, что развивалось в эпоху безудержного освоения пространства, обречено на неминуемое сокращение. Город Р. жил и здравствовал, все так же кому-то назло, упиваясь своим деревенским упорством в стремлении не походить на других.
Как уже было сказано, за довольно короткий отрезок времени многочисленные заводы и фабрики города превратились в экологически безвредные, то есть прекратили дымить, пылить, сливать отходы в реки и озера и обеспечивать рабочие места. Многочисленные постройки, будто из мести не охраняемые персоналом, постепенно, точно наощупь, стали осваиваться бомжами, беспризорниками и субъектами несколько более оригинальных направлении, именуемым, за нежеланием утруждать себя конкретизацией, молодежными субкультурами. Быстро миновав оболваненный вездесущими охотниками за цветными ( и не только) металлами лунный ландшафт завода, не утруждая себя созерцанием его серых стен , мы вскоре оказываемся на окраине заводской территории возле кирпично-ржавой стены заброшенной котельной, перед которой стоит «копейка». Капот и двери машины, кустарным способом и не очень натурально, разрисованы рыжими языками огня. Несмотря на очевидное старание художника, огни больше похожи на гламурные ослиные уши. Если пройти внутрь строения, то первое что бросается в глаза это обсыпавшаяся везде выше человеческого роста, штукатурка. Но она не отсырела и не отвалилась сама собой. Повсюду отчетливо различимы следы от ударов кайла. По-видимому, вид кирпичной кладки вдохновляет чью-то, возможно еще не вполне осознанную им самим, творческую натуру. В углу стоит старый диван с вылупившимися пружинами и надо уметь искусно извиваться, чтобы расположившись на нем, не повредиться. Рядом валяются доски и ведро с гвоздями и молотком — ленивые попытки ограничить доступ сюда бомжам и беспризорникам.
Теперь скажем несколько слов о тех, кто облюбовал себе это пристанище. Их несколько. Ни одному и них нет больше 17-ти. Они не принимают наркотики и мало пьют, пытаются играть на гитаре и не делятся мечтами. Тимофей , Борис, Эдик ,( по прозвищу Горыныч, из-за своей длинной шеи) Денис, по прозвищу Лох, так как он хитрее других и Роман. Мы не станем утруждать читателя описанием большинства из них (скорее из писательской лени) а остановимся на последнем – Романе Ратникове. Роман не колется и вообще не пьет. Он много читает и молчит. Ему 16 лет. Он крепко сложен и высок, поэтому выглядит скорее двадцатилетним. Роман любит куртки, особенно кожаные и носит их почти круглый год, до тех пор пока из-за жары это не становиться невыносимым. Скуластое лицо Романа, со строгими чертами, высоким лбом, карими чуть раскосыми, как если бы ему сзади чуть натягивали кожу, созерцающими глазами и короткой стрижкой светло каштановых волос, оставляет приятное впечатление. Но у него очень распространенный тип лица, возможно поэтому, хотя и не совсем осознанно, он считает себя некрасивым.
На лицах Романа и его друзей застыло выражение тяжкой, безысходной скуки. Им самим не вполне ясна причина по которой облюбовав однажды себе это место, они ежедневно с мрачным упорством продолжают сходиться здесь и целый день вдыхают спертый, щедро насыщенный сыростью и гнильем, воздух. Им понадобиться еще несколько дней, прежде чем они окончательно откажутся от своей оригинальной идеи .Один лишь Роман, которому все это давно надоело, давит ботинком битый кирпич. Он в задумчивости склонил голову и сложил руки в карманы куртки
Он уходит и его никто не останавливает—все слишком задавлены скукой. Он подымает ворот куртки, несмотря на теплую погоду и быстрым, твердым шагом идет в сторону города





Отец Романа Ратникова, если так можно назвать человека чье мимолетное увлечение зашло немного дальше, чем предполагалось, почуяв неладное, быстро ретировался, оставив юную, такуюже, как и его будущий отпрыск выразительно–молчаливую пассию. А она, в свою очередь, без памяти влюбившись, то ли из гордости, то ли естественно считая своего возлюбленного, также в некотором роде, необыкновенной личностью, не протестовала, а лишь долго и робко, может быть даже втайне от самой себя, надеялась на его возвращение. Это сочетание гордости и кротости бывшее в Ирине Андреевне Ратниковой раздражало мужчин, и она знала об этом. Возможно, по этой причине у нее с тех пор почти не было связей.
Внешне Роман был очень сильно похож на свою мать. У Ирины Андреевны было такое же приятное лицо без излишеств красоты, но на нем словно бы застыло выражения некоего радостного ожидания. Оно будто и не сходило с ее лица с тех пор как ее покинул любимый Рома (отца тоже звали Романом). Это странное выражение придавало ей вид умалишенной. Умный сын казалось, понимал все, наблюдая за неинтересной жизнью своей матери, и относился к ней с неким ласковым пренебрежением, с самого детства пытаясь отбиться от смешанной со страхом, любви матери.
Ирина Андреевна, так и не сумев разобраться в своих чувствах, очень много работала. Это было похоже на какое-то исступление. Быстро и благополучно подурнев, она не гнушалась даже мужской работой. Не разобравшись с толком в нахлынувших рыночных отношениях, она с головой окунулась в коммерческую деятельность, из-за чего в ней всегда сквозила некая добродетельная суетливость. Чем она только не торговала, начиная семечками и кончая бэушной аппаратурой. В итоге за несколько лет приобрела некоторый навык и стойкий, обветренный, малиновый цвет лица. Она много раз прогорала, закладывала и перезакладывала, и при этом еще умудрялась иметь одну или две постоянные работы.
Большую часть заработаны денег она тратила на обновы сыну (которых тот не носил) либо откладывала в «фонд будущего»--то есть на учебу. Разочаровавшись в личной жизни, вернее сказать, забыв о ней , Ирина Андреевна все свои мечты теперь связывала с горячо любимым сыном. Впрочем, вскоре последовало и второе разочарование. Она вдруг поняла, что Роман обыкновенный, такой же, как и все – без талантов. Как ни странно, это пошло ей на пользу и впервые за многое время она обрела душевное равновесие.
Роман, по-своему любил мать и это было тем редким в таких случаях исключением, когда ни, причем ни воспитание, ни характер.
Они с матерью проживали в просторной 3х-комнатной квартире доставшейся Ирине Андреевне от одной престарелой родственницы. Роман ее никогда не видел, но, несмотря на рассказы матери, в своем воображении нарисовал образ злой старухи, вроде бабы –яги, которая намеренно подкинула им эту проклятую квартиру( Свою старую квартиру Ирина Андреевна продала после смерти своей матери). Роману никогда не нравилось их новое жилище, которое по причине коммерческой деятельности матери всегда было завалено всякими сумками, из-за чего, впервые вошедшему она могла даже показаться тесноватой, а, кроме того, почти все здесь было покрыто малиновым бархатом (за исключением комнаты Романа). Вся квартира буквально стонала от кровавого вида, но при всем при том это, странным образом, возбуждало аппетит. В прихожей почему-то всегда светила тусклая лампочка и сколько ее не меняли, здесь всегда было темно, будто старая лампочка, под воздействием неких таинственных сил всякий раз возвращалась на место.
Несмотря на «кровавость» в обстановке были и свои плюсы, например, здесь отсутствовали обязательные атрибуты советского мещанства — репродукции и ковры с изображением оленей и медвежат.
Ирина Андреевна возвращалась поздно, но всегда умудрялась приготовить ужин до возвращения сына, для которого дом являлся лишь бытовым придатком его уличной жизни. Однако было еще что-то, что заставляло его надолго замыкаться в своей комнате. Его угол, который по идее должен был разделить судьбу миллионов образцов капризной подростковости с плакатами рок-звезд и адским беспорядком, представлял из себя какой-то аккуратный мирок спартанского аскетизма, где преобладали книги и аудиокассеты.
Всякий раз возвращаясь домой, он, после небрежно брошенных, пар слов матери и ботинков в угол, уединялся в своей «келье». Бросившись на постель и заложив за голову руки, он с минуту лежал уставившись в потолок и проигрывая в воображении события минувшего дня, и не отвечая на упрямые задверные расспросы матери. Его глаза соловели, как бы, за ненадобностью уступая разыгравшемуся воображению и рука непослушно тянулась к магнитофону. В следующий миг рок ласково впивался в мозги. Поначалу тихо, будто проверяя настроение слушающего, затем все сильнее и увереннее. Вот незамысловатые сливающиеся друг с другом звуки поддернули голову Романа, после чего он как бы нехотя начинал отбивать ритм и закрывал глаза. Музыка войдя в свои права и переливаясь густыми, дребезжащими стальными капризами, будто волнами накрывает его тело, рождая странные вычурные образы в беспомощном воображении. Она то утихает, вызывая слабый протест души, то переходит в неистовство, пропитанные током железные аккорды давят на голову и душа уже готова впасть в болезненное блаженство. Но постепенно, будто истратив заряд она затихает и теряет динамичность, как море при отливе, оставляла в сознании проталины неудовлетворенности. Композиция заканчивалась и реальность холодом обдавала ласковый мир воображений. Роман отключал магнитофон прежде чем начиналась новая композиция, пытаясь сохранить впечатление и упрямо предавался сну. Но сон не шел. Поборовшись так некоторое время Роман вставал с постели –дивана, подходил к окну и долго всматривался в густую темноту, пока наконец усталость дня не надламывала его.



Первые «побеги личности», как он сам это называл, проявились в нем довольно рано и без влияния со стороны кого бы то ни было. Ирина Андреевна никогда не кричала на сына, не говоря о других методах воспитания. Она вообще никогда не повышала голос и Роман знал что так оно и должно быть и поэтому искренне удивлялся, если узнавал что его товарищам порой попадало от родителей. Он все чаще пропадал на улице, не помня о голоде, возвращался к ночи и наскоро поужинав, уединялся с себя в комнате, стараясь не замечать на себе беспокойно-ласковые взгляды матери. Он жалел ее и стыдился чего-то, стремясь как можно быстрее отделаться от расспросов импровизированно врал. А там, в своем углу он вновь окунался в бесконечный водоворот мыслей разбавленных вязкой музыкой. Они словно бы заряжали его и он мог думать, думать всю ночь напролет, не чувствуя усталости.
«И все-таки это хорошо – думал он, — быть может в этом и заключается «заряд» . Может и придется что-то поставить на карту . Нужно лишь дождаться времени и места. Времени и места ...» — повторял он много раз. « Но где и когда и долго ли ?..может никогда... может лучше как все». Он слышал что в где-то в Германии была какая-то экстремистская группа. Против чего она боролась он толком не помнил — в общем были большие планы. Помнил лишь, что была какая-то идея, вроде всеобщего блага, и даже убили кого-то. Но потом их накрыли, вернее всех сдал сам лидер.
«Ха! лидер... слезливый мальчик с подружкой-наркоманкой».
Роман много раз перечитывал его интервью, данное какой-то немецкой газете. Он даже вырвал эти два листа и теперь они хранились у него в столе, так, просто, «для интереса», где неудавшийся революционер живописал « зверские методы допроса» и даже пытался повеситься. Но не повесился. А самое главное, что он теперь глава почтенного семейства и имеет налаженный бизнес. В верхнем углу листа лоснилась довольная морда бюргера, где он встречался со своими бывшими единомышленниками (которых сдал).
« Все улыбаются, все довольны — простили, нет слабаки немцы, и недаром мы их побили. Тут видно другое, тут порода … лучше наверное чем-то. Хромосомами наверное какими-то. Выкроены, наверное, по-другому или еще что-нибудь…что бы там не говорили — мы круче».
Но тут нить спокойных умозаключений неожиданно прерывалась. «А как бы он поступил на их месте»
Ему почему-то представилось лицо Руди Феллера: именно таким он себе представлял немецкого следователя, мента который выбивал «зверскими методами» признание. «А если и вправду какой-нибудь здоровенный фриц с такими же как у Феллера кудряшками и кулачищами будет выбивать признание из него самого, сможет ли он сам? Выдержит? Ведь он знает, психика у него слабая... А если пытка изощренная...» – Роман поморщился : картина представлялась слишком живо . «Но ведь так нельзя ведь есть какие-то пределы… нет не выдержал бы» --уже твердо заключал Роман. Он вновь взглянул на фотографию немцев: они уже не виделись им такими жалкими, даже какое-то сочувствие пронеслось внутри, которое сменила грустная зависть. «Ведь они хотя бы попытались, а у тебя может быть и этого не будет... и будешь ты бухгалтером»– Роман вспомнил старого бухгалтера с одной из многочисленных мест работ его матери. Это было непонятное, бесполое существо с толстенными очками, которое вяло передвигалось по пыльной конторе, вечно держа в руках какие-то квитанции. Каждый раз видя его Роман испытывал смешанное чувство презрения переходящего в ненависть, и вместе с тем чувство жалости. Ему хотелось как-то помочь этой твари, а лучше просто убить, «чтобы не дышал и не коптил, ведь ему самому так будет лучше». Ведь он сам, скорее покончит с собой чем будет так жить. А бухгалтер, это какое-то проклятие насылаемое на людей за их прошлые грехи. Роман не мог отвести взгляда от этого лешего и удивлялся когда окружающие того о чем-то спрашивали, и даже с уважением. А тот отвечал со звонким молодым голосом. Маленький Роман тогда даже оглянулся: не другой ли это говорил. Однако уродец бойко продолжал расфасовывать квитанции, шутил и все смеялись, а под конец он даже подарил Роману конфетку, которую мальчик потом, когда они с мамой проходили по мосту, выбросил, а дома тщательно помыл руки. Маленький Роман поклялся что никогда не станет бухгалтером.
Внезапно нахлынувшие воспоминания развеселили его отвлекая от размышлений. В комнате было темно. Роман встал и взглянул в окно. Везде текла своя тихая жизнь. Вот какая-то баба мелькнула на кухне. —«видно жратву готовит, а там телик смотрят». – Роман понял это по синеватым отсветам мелькавшим в комнате .
Ему хотелось чего-то неясного, он никак не мог понять чего именно. Ему хотелось, что бы все это каким-то странным образом, зависело от него, хотелось какого-то необъяснимого внимания к себе, так как он знает ,что достоин чего-то, что он «другой». Уютная темнота навеяла какое-то странное, нетерпеливое чувство.
«Да чушь все это, все пройдет … должно пройти».
В двери постучали.
«Мама — поморщился он, -- почему она всегда стучится? Хотя если бы не стучалась я наверное вспылил бы». В робко приоткрытой двери появилось по-собачьи виноватое лицо матери.
--Ром, тут Валя пришла. Ты бы вышел к нам --пос¬пешила заявить она, зная наперед ответ сына и наткнувшись на его равнодушное лицо, обреченно прикрыла за собой дверь.
«Обиделась» -- с какой-то странной радостью подумал Роман. Он прибавил звук и снова плюхнулся на кровать. Полились звуки какой-то приторной песенки, внося диссонанс в торжественное течение мыслей. Он напрягся и резко вскочив с кровати зафиксировал палец на кнопке отключения, после чего застыл в боевой стойке. Затем нанеся несколько ударов вымышленному противнику, напряг мышцы. Вздох. Откуда-то из груди стала подниматься теплота. Постояв, таким образом, некоторое время и не достигнув максимального напряжения, он с неудовольствием расслабился и стал ждать привычного блаженства, вызванного изнеможением. Однако «нирваны» не последовало.
«Черт не додержал… не выдержал» --будто обрадовавшись чему-то, подумал он и механически остановил свой взгляд на жирном немце. Тот, уже с издевательской укоризной глядел на Романа.
«Не выдержал» --повторил он снова –«Однако все это уж очень просто, хотя тут все просчитать все нужно …ха, но это невозможно».
Он стал вспоминать примеры ,когда из-за какого-то пустяка рушились великие начинания, но так ничего и не спокойствие –пожертвовать? Нет это сильно сказано. Допустим, возникла необходимость сделать жестокий, неумолимый выбор ,и не было бы другого выбора…Что тогда». Ирина Андреевна словно напоминая о себе ,снова проплыла тенью по стеклу. Роман долго смотрел на стекло: на котором, словно остался силуэт тени. «Глупости, глупости. Но ведь это сложнее. А раз сложнее то истинней … Пожертвовать родным человеком. Не сложней ли пожертвовать собой. Это плевое дело…А родным ведь это вечный нож в сердце…Сознательно, как тот библейский жид ..только тот из пресмыкания, а тут, положим, ради идеи. И это не трусость – это подвиг хоть и грязный. Нет он способен на многое. Трус не может так думать. Сколько раз он себе доказывал это. Но тут не просто драка какая-нибудь ..тут обречение на одиночество, вырвать из себя живой кусок …Черт, что за хрень прет в голову, уж не простудился ли».
Роман отключился. Потом вновь посмотрел на жирного немца: «вот так то, Руди,ты главного не уяснил. Ведь это просто как... как не знаю что. Раз начал играть то не останавливайся, остановился – мат тебе, или же вовсе не играй. Не для тебя это .Вот ,Вот главный принцип. Сделать шаг и не важно что за этим последует, пусть хоть тыщи игл впиваются в тело... все равно легче ..Ты гни свое ---ведь это уже инерция. Инерция это маневр... черт запутался». Роман пришел в возбуждение . «Ведь будут потери… Хотя у потерь есть благоприятное свойство – они забываются. И что в сущности страшного в этом. А разве жизнь в этой дыре не потеря? А если навсегда тут застрять… ну нет мы еще поборемся. И не обязательно что-то необыкновенно , начнем с малого». На кухне раздавался визг от жарких сплетен и Роман различал каждое слово даже несмотря на плотно прикрытую дверь. Он невольно прислушался хотя это было ему совершенно не интересно.
«А что если завтра пойти с ней на рынок?» --подумал он задумчиво ощупывая подбородок.
Романа никогда не интересовала торговля. Он считал, это было не то, чтобы унизительным, а просто ненужным. Его воротило от мысли, что нужно будет копить, считать, спекулировать, халтурить —удовлетворять низменные, по его мнению, потребности . О пропитании Роман никогда не заботился и на карманные расходы хватало.
«Нет, он конечно когда-нибудь займется этим, но не сейчас. Да и противно гоняться за копейкой». На минуту он несколько расслабился и забылся. Потом встал. Ему захотелось открыть окно, но защелка героически не поддавалась. Неохотно повозившись, он сдался. Выйдя наконец из комнаты, он внутренне подготовился пройти неприятную процедуру общения с Валей –подругой матери, которую окрестил « тетей Мотей».
Когда Роман появился на кухне, женщины все еще что-то бурно обсуждали, но заметив его, притихли. Яркий, желтый свет больно впился в глаза, уже привыкшие к мраку. Роман посмотрел на мать, которая как будто бы переживая за свою подругу, боясь, как бы сын чего-нибудь не выкинул, (как это бывало не раз). Валя же обреченно что-то жевала.
Напрасно пытался Роман своим видом заставить ее распрощаться с матерью, к тому же рябая физиономия Вали выдавила из него косую улыбку. Его лицо несколько преобразилось и даже Ирина Андреевна привыкшая за несколько дней к хмуро насупленным бровям сына, как бы заново узнала его. Валя, как приговоренная к сроку и тут же оправданная, оживилась.
--Вот и опора твоя… Ира — сказала она, ища поддержки у подруги.
Да, да — промямлила Ирина Андреевна чему-то радуясь.—Вот и хорошо — хором сказали женщины, —пирожки тут, с мясом, возьми поешь –настаивала Валя как будто это имело решающее значение в сложившейся ситуации. Приосанившись, она тем не менее, не находила себе места.
-Не хочу я , отстань –огрызнулся Роман , злясь на что-то, но его лицо с трудом не допускало улыбку ,вызванную все той же рябой, излучающей непонятную готовность, мордой Вали .Его усадили за стол и в тот же миг перед ним очутилась нагруженная пирожками тарелка. Роман поморщился.
--Смотри лицо худое какое…не кормишь что ли совсем... и бледный – тихо заговорила Валя . Эти слова на самом деле ничего не значили и являлись неким прощупыванием ситуации.
--Ну как у вас дела-то... там на барахолке — поспешил перебить ее Роман
--Да нормально—хором ответили женщины. У обоих, одновременно сквозило удивление и растерянность, особенно в Ирине Андреевне, так как Роман никогда не интересовался тем что происходит на ее многочисленных работах.
--Хорошо все –повторила она.—Тебе наверное деньги нужны…на расходы. Ты не беспокойся, я дам.
Валя налила противно пахнущую заварку
--Да нет я так, просто интересуюсь — неопределенно произнес Роман. — Слушай, я вот что думаю, может и мне завтра с тобой пойти. Не знаю, просто так , может помогу чем – он взял в со стола ложку и снова положил ее.
Мать удивленно уставилась на сына, как бы не веря его словам. Она почти не расчитывала на его помощь несмотря на то, что Роман уже давно не был маленьким. Впрочем, так было заведено ей самой: драгоценное дитя было неприкосновенным с самого детства. Ирина Андреевна посмотрела на Валю, будто та могла ей объяснить происходящее.
--А как же твои …эти самые ..ну занятия спортом. Ты ведь, вроде надежды подавал…Да и поступать скоро.
--Ну и что. Не денется никуда твое поступление . Ну скажем, утром я с тобой а вечером…все остальное. Выходит три часа, не больше. А ты и так, с утра до вечера без роздыху… хоть сумки перетащу —доказывал Роман, хотя эта идея ему все меньше нравилась .
--Вот молодец – со злобной, осторожной усмешкой , как этопоказалось Роману, воскликнула Валя, незаметно подливая ему заварку, с таким видом, как если бы это был яд.
Выдержав еще минут пятнадцать Роман отправился спать.

ПОсле недолгого беспокойного сна его разбудил шум в прихожей. За окном было темно и Романа сильно удивило что мать все еще на ногах. «Сколько можно сидеть? — с негодование подумал он на Валю. Бесконечное шуршание полиетиленовых пакетов постепенно выжимало его из полусонного состояния. Он с головой накрылся одеялом и уткнулся в подушку. Но в образовав шиеся бреши разом хлынул холодный , колючий воздух. Роман снова попытался окунуться в предрассветную негу. Расплывчатые мысли медленно стали сливаться в сладкий бред и тут в памяти ясно воскрес вчерашний разговор и его глупая готовность. Он совершенно не хотел этого, думая, что будет лучше, если не отказаться от задуманного, то хотя бы перенести назавтра.
«ХОтя ничего, пока еще ночь и он может быть успеет выспаться». Но в эту минуту его кто-то затряс за плечо. Роман с трудом поднял голову: это была мать. Он смотрел на ее лицо и не узнавал.Она поняла его немой вопрос и виновато прошептала что уже пора. Роман энергично, в знак согласия закачал головой, хотя не вполне понимал с чем соглашался. Наконец, до него дошло, что они могли опоздать на автобус. Он с трудом поднялся и стал медленно одеваться. Затем, неохотно умывшись, поспешил за матерью, которая уже спускалась по лестницам, держа в руках огромные сумки. Выхватив одну из них и помогая нести другую, они поспешили к остановке. Уже светало. Воздух был чист и пропитан той особой утренней свежестью , которая , будь это обычной прогулкой была бы ему приятной, однако теперь это даже раздражало. Подгоняемые тяжестью сумок они быстро дошли до остановки. Там их уже ждала Валя. Перспектива продолжения вчерашней беседы не радовала Романа и он демонстративно уставился в другую сторону, лишь буркнув что-то похожее на приветствие. Автобус не заставил себя долго ждать и скоро их осветило фарами , из-за чего стало даже теплее. Женщины ловко подхватили свои сумки и вскарабкались по истерзанным ступенькам, не ожидая помощи и будто вообще позабыв о нем. Романа это смутило , он притворился, что не заметил этого.
Путешествие длилось меньше чем ожидалось и вскоре они очутились на рынке. Больше всего Романа поразила необычайная оживленность несмотря на такое ранее время. Люди бегали суетились, т орговались что-то тащили не обращая на других внимания. От гулкого говора сотен голосов в ушах стояло странное шуршание, похожее на то, что бывает при высокой температуре .Роман едва поспевал за женщинами в движениях которых постепенно появлялось необычное оживление. Его мать, как оказалось здесь знали почти все. Ее то и дело останавливали: кто-то возвращал долг, кто –то интересовался товаром, кто-то, наоборот требовал денег. Однако все относились к ней с каким-то недоверчивым уважением и некой бережливой грубостью. Роман был удивлен той непривычной уверенностью, с которой мать коротко и решительно общалась с ними, ведь обычно она была тихой и даже забитой(недаром он ее про себя называл рыбой) , а тут вдруг такое дело. Все слушали ее, как какого-то командира, который в решающий момент возьмет ответственность на себя. Наконец бурно поплавав в своей стихии , с больше чем обычно раскрасневшимися лицом и забавно раздувающимися ноздрями, Ирина Андреевна подошла к своей палатке. и ловко, со знанием дела стала вытаскивать содержимое сумок, шурша мятыми от частого употребления полиэтиленовыми пакетами в которых хранились куртки , брюки, кофточки и прочее.
Роман стоял, неловко потирая руки и озирался вокруг. Рядом с ихней палаткой стоял какой-то невозмутимый тип с реденькими волосиками и востренькими глазками в несуразной, потрепанной шапке.Он очевидно знал и Валю и Ирину Андреевну, но не поздоровался с ними , что было скорее от чрезмерного, ежедневного общения — ведь они практически не расставались, если не считать нескольких ночных часов. Напротив от него крутилась необыкновенно толстая женщина, которая почему-то почти не разгибалась и все время громко охала будто пыталась этим приковать к себе внимание, вот, мол как мне плохо, а вам хоть бы что. В носу щекотало от приятного, синтетического запаха новых вещей.
Казалось жужжание достигло своих пределов но люди все прибывали и прибывали в огромное помещение (бывшей прицефабрики) крытое жестяной крышей. Наконец, попривыкнув шуму Роман стал приглядываться к торговцам, так как ему просто нечем было заняться. В основном это были выходцы из средней Азии и Кавказа. Они громко торговались, неуклюже, но упорно нахваливая свой товар на ломанном русском и с настороженной радость провожали клиентов, будто те могли вдруг передумать и вернуть купленное. На их лицах застывало одно и тоже выражение, которое, как бы говорило: мы и задаром готовы отдать, да вот только долги и родственнички подпирают. Но вот продав что- нибудь они снова подобострастно проводив удаляющегося покупателя. Подобострастие сменяется искренней радостью, но вскоре также исчезает. Они тихонечко переговариваются — это похоже на какую-то перекличку: все ли в порядке — спрашивает один. Другой незаметно поддакивает. — Есть ли навар ?- снова намекает тот. –Есть – отвечает третий.
На какой-то миг из взгляды встретились с Романом. Бегло и отрывисо «общупав» его лицо, они переглянулись. Странная игра их выражений Роману показалась бы даже забавной, если бы не та затаенная неожиданная неприязнь которую он ясно почувствовал и которой был удивлен. Роман отвернулся мысленно ругая себя за проявленную слабость и чувствуя на себе их шарящие взгляды. Внутренне собравшись, он снова нагло уставился на них, в то же время понимая что это получилось недостаточно дерзко и как то неуклюже, он снова пересилил себя. Но торговцы на удивление легко сдали позиции, притворяясь, что заняты чем –то своим и лишь изредка огрызались недоверчивыми взглядами. Посчитав удовлетворенным собственное самолюбие, Роман больше не смотрел в их сторону и в позе победителя облокотился на прилавок , тем более что так было удобнее. Все происшедшее приятно щекотало самолюбие настолько что даже улыбка тронула уголки его рта. Он приподнялся на пальцах ног, что бы казаться выше несмотря на свой достаточно высокий рост, но в этот момент его о чем то спросили. Растерявшись Роман хотел было позвать мать, но подумав что торговцы наблюдают за ним, внутренне собрался и внимательно посмотрел на человека. Это был полный лысоватый мужчина с выпученными как у Крупской глазами. Он сразу же схватил ботинки и стал их нещадно мять. Роман с некоторым презрнием глядя на него думал про себя, как ему поступить, сказать что-нибудь или промолчать. Понимая, что лучше будет что- то ляпнуть, чем безучастно наблюдать за издевательством над обувью, (тем более что двое кавказцев снова уставились на него) Роман открыл было рот, однако человек похожий на Крупскую его опередил.
-Сколько?
-А что... ну да — Роман назвал цену, смутно понимая что переборщил по крайней мере втрое. Но было уже поздно и поэтому взяв себя в руки, он ожидал что тот с кислой рожей отойдет от прилавка. Но мужчина, хотя и с кислой рожей, но не только не отошел, а махнув руко, небрежно запустил ее в карман и бросил на прилавок несколько купюр. Все это произошло очень быстро, так что Роман лишь смутно почувствовал как тихо взорвался заряд радости у него в груди. Не подавая малейшего вида, что захлебывается от восторга(ведь схалтуренные деньги он мог потратить на себя) с серьезным, даже недовольным видом завернул обувь в пакет и протянул ее лупоглазому, который даже не примерив , с деловым видом пошел прочь.
«Катись козел»--по обыкновению сопроводив его эпитетом (хотя этот человек был теперь даже симпатичен ему) Роман стал считать деньги. Им все сильнее овладевало необычайно благодушное настроение, тем более что в тот день он продал еще несколько пар и одну куртку. Ему все больше это нравилось из-за чего он пришел и на другой день, который был менее успешным, и на третий.

 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
08:34 15.12.10