Главная

Поиск


?

Вопросы






FAQ

Форум

Авторы

Проза » Современная проза »

Мой друг отец Василий

...я должен был бестрепетно проникнуть взглядом в самую глубь его глаз и увидеть на их дне, с припадочной пророческой радостью и ясностью портрет, фотографический отпечаток того моего друга, которым когда-то был этот священник. Но едва цепочка кадильницы, край черного подризника и запах ладана возникли передо мной, я смешался...
 отзывы (0) 
Оценить:  +  (0)   
02:47 12.11.10

МОЙ ДРУГ ОТЕЦ ВАСИЛИЙ

Мой друг стал священником.
Священник – это черный подризник под парчовой ризой. Запах ладана, позвякивание цепочки кадильницы. Когда смотришь издали – это силуэт яркий, но существующей вне мира, над миром, в стороне от бытия; несмотря на то, что у священника много ниточек, которые привязывают его к нам – он звонит по сотовому, ездит на автомобиле и не на каком-то, а на «ауди», имеет жену во всех смыслах этого слова. И так далее. Священник встает раньше всех живущих на земле и обращается к невидимым силам, движущим этой жизнью. Он унижается перед этими силами, смиренно шепчет заученные слова, со вздохами скорби и раскаяния касается лбом пола и встает с колен с просветленным лицом, как будто одна из этих сил ответила ему. Священник всегда один в своих неземных трудах и борьбе, хотя рядом есть и другие священники, и жена, и мирские друзья. Но никто не может помочь священнику, когда он стоит на коленах перед иконой – стоит, словно воин с мечом, готовый отражать набеги врага. Один за всех.
И вот таким человеком стал мой друг.
Превращение произошло вдалеке от меня. Он уехал куда-то, я так и не запомнил названия этого места, какая-то пУстынь, и там стал другим. То, что превращение произошло где-то в пУстыни, показалось мне знаменательным. Там жарко. Солнце выпивает пот. С потом уходит все, что нужно обычному человеку, остается только то, что солнце не может выжечь или расплавить. Мой друг был в коконе человеческого, но пот разъел оболочку и ему пришлось ее покинуть. Может быть, он не очень-то хотел этого, но было поздно отступать. И когда он расправил крылья и познал сладость полета, то больше не жалел о душном, сладком покое кокона.
Вот каким человеком стал мой друг.
Он вернулся из этой пустыни и получил приход в маленьком городке. К нему, нимало не боясь его нового, отправилась жена. И я понял - во что бы то ни стало, я должен его увидеть.
Я встал рано утром. Увидел в окне восход солнца. Летом оно поднимается даже раньше священников. Где-то далеко в маленьком городке мой друг тоже проснулся и уже стоял на коленях и произносил вслух заученные слова. Его жена, наверное, стояла рядом. А, может быть, еще дремала и видела в полусне старославянскую вязь на пожелтевшей странице. Я не стал завтракать. Если у меня хватит решимости, я исповедуюсь священнику, которым стал мой друг. Схватив сумку, я помчался на автобусную остановку. Силы, которые каждое утро заклинал мой друг, ко мне благоволили сегодня. Автобус пришел вовремя и в нем были свободные места. Через два часа я вышел на нужной остановке. Как рассказали попутчики, мне еще с полчаса предстояло идти пешком по проселочной дороге, которая серой пыльной лентой вилась через луга и пашни. Солнце уже разогнало зябкую утреннюю прохладу, но жара еще не раскалила воздух. Я шел, подставив лицо солнцу, полной грудью вдыхал аромат увлажненных росой трав. Церковка, в которую стремился я и в которой в половине девятого поведет заутреню мой друг, стояла посреди этого разнотравья, вынесенная за черту маленького сонного городка, утонувшего в зелени садов. Я шел и издали видел ее тусклый шпиль и крест, и поля, поля, поля на много километров вокруг. Когда-то церквушка стояла посреди деревни, но столетия слизнули человеческое жилье с лица земли. Какое-то время здесь не было почти ничего – пара домишек с ветхими стариками да эта древняя церквушка. Потом упрямые люди снова начали обживать некогда обжитое место. Построили какой-то незначительный для промышленности в целом заводик. Поставили дома. Народили детей. Зажмурив глаза, пережили революцию. А война зажгла чистый пламень ярости в их сердцах. Церковка же так и осталась в стороне. Ничто ее не коснулась. Даже когда шла борьба против попов, она осталась на отшибе. Никто не пришел в нее, чтобы сорвать иконы, устроить сарай или клуб. Она стояла прохладная, темная и пустая, и хранила свои тайны в сердце своем.
Крыльцо храма было залито солнечным светом. Я отворил тяжелую дверь и вошел вовнутрь. В храме было полутемно и пусто. Солнечные лучи косыми полосами лежали на деревянном щелястом полу. В них плавали пылинки. Трудно понять – то ли они участники действа, как слова молитвы и изображения святых на стенах, то ли так же ждут прихода Царства Божия на землю, как прихожане. Неожиданно раздалось покашливание, какой-то шелест, передвижение и я понял, что я не один. Справа, за колонной на клиросе запели женщины. Служба уже началась. Женщины пели долго. А потом, наконец, растворилась центральная дверь алтаря, и я увидел того, кто был моим другом. Его борода распалась, и он пропел мне и женщинам: «Мир вам!» и перекрестил нас. Потом он много раз уходил и возвращался, и в этих его выходах и исчезновениях было что-то от маятника, который качается не параллельно, а перпендикулярно к зрителю. Я думал, что, наверное, в церковном подвале спрятан механизм, который и заставляет священника двигаться туда-сюда. А может быть, священник – это ключ, который, двигаясь, приводит в действие ту невидимую пружину, которая подталкивает все живое – к жизни. Нет, какая-то взаимосвязь между движениями священника и полетом планеты в пространстве, несомненно, была. Но я никак не мог уловить – какая. Потому что оба они – и священник, и церковь - свято хранили свои тайны в сердце своем.
У моего друга не было от меня тайн, пока он не стал священником.
Он – невидимый – ходил там, за закрытой дверью. Его шаги, шорох парчи, звяканье цепочки. Звуки сбивались внутри алтаря, как в миксере мука, яйца и масло. И когда эта невидимая работа достигла своего логического завершения, я почувствовал запах ладана. Алтарь открылся. Он вышел, помахивая кадильницей, она была полна ароматом Востока. Я понял, что сейчас свершится то самое, зачем я приехал. Он ушел вправо и опять превратился в звук. Потом вдруг неожиданно появился возле меня. По задуманному мною сценарию, я должен был бестрепетно проникнуть взглядом в самую глубь его глаз и увидеть на их дне, с припадочной пророческой радостью и ясностью портрет, фотографический отпечаток того моего друга, которым когда-то был этот священник. Но едва цепочка кадильницы, край черного подризника и запах ладана возникли передо мной, я смешался, опустил голову так низко, что заболела шея. Зажмурился до рези в глазных яблоках - что бы он в моих глазах не прочел чего-нибудь, чего я сам о себе не знаю. Он отошел, помахивая кадильницей. А я стоял раздавленный и опустошенный.
У меня никогда не было такого друга.
Из-за колонны вышла жена моего друга. И другие женщины за нею. Вместо тел округлые длинные юбки и кофты, вместо голов – низко надвинутые платочки. Их голоса, походки и видимые из рукавов кисти рук были стары, изношены годами и трудом. Молодой была одна Ольга – жена моего друга. Впрочем, отличить ее только по силуэту было трудно. Все женщины сгрудились вокруг священника, тянули шеи, заглядывая в большую, старинную книгу, беспорядочно стукались печами и локтями. И я, наконец, понял, откуда пришло это сравнение прихожан с овечьим стадом. Но я никак не мог понять, почему на священника, ведущего службу, я не могу смотреть как на обычного человека. Я знал, что он ест и пьет, и ходит по дороге, вдыхая запах цветущих трав, моет пол в алтаре. Дома ловко чистит картошку и с прибаутками забрасывает в суп вермишель. А поздно вечером, когда над засыпающими травой и деревьями загораются звезды, он целует свою жену, как миллионы обычных мужчин по всей земле. Я знал все это, но эти знания никак не прилагались к яркому силуэту, окруженному скромными женскими тенями. Их голоса были реальнее их самих. И, может быть, поэтому я увидел тем внутренним зрением, которое так редко дает о себе знать, как в тысячах маленьких и больших церквей, пасут свои разношерстные стада священники в парчовых ризах. Какой вывод я должен был сделать из этого откровения, я тоже не понял. Просто теперь знал, как могли бы выглядеть с высоты птичьего полета храмы, священники и прихожане.
Служба между тем завершалась – выдыхалась, испарялась, как последние капли духов из флакона. Все, что было здесь сказано и спето, сгенерировалось горячим, трепещущим клубком где-то под куполом. Когда все уйдут, мысли, чувства, слова и мелодии, пропитанные ароматом ладана, постепенно остынут до комнатной температуры и, капля за каплей, стекут по стенам – по тусклым ликам святых, по их развевающимся, облупившимся одеждам, Золотой дождь прольется и окропит щелястый пол и мутное цветное стекло оконных витражей. Еще на раз сцементирует добротную постройку. Холод, жара и время могут сколь им угодно обдирать штукатурку со стен, разбивать их каменную кладку. Изнанка церкви - непрочная, как золотая фольга шоколадной конфеты, как шелковая подкладка старинной шкатулки - разрушению не поддается.
Звуки смешались – шаги, голоса, вздохи. И я понял, что служба кончилась. Опять в окружении женщин показалась Ольга. Она увидела меня, ахнула радостно и глаза у нее влажно заблестели, засияли. Теперь она была похожа не на старух, а на распустившийся цветок. Откуда-то пришел молодой мужчина в черной рясе, заросший бородой и волосами. Даже брови его были косматы. Он заулыбался, надвинулся на меня, обнял, сдавил. Очнулся я только на крыльце. Я стоял, прислонившись к белой, теплой от солнца стене. Тут же молодые матушка и батюшка о чем-то негромко беседовали со старухами.
- Не прислоняйся, Дима, побелка старая, испачкаешься, - мельком сказал отец Василий.
Труднее всего было привыкнуть к тому, что ровесника, одноклассника, давнего приятеля Ваську надо было называть «отец Василий».
Он запер церковь, а потом ворота. Мы втроем погрузились в «ауди» - отец Василий сел за руль. Бабки, посовещавшись, отказались от предложения подвезти хоть кого-нибудь и все вместе отправились на автобус по той дороге, по которой пришел я.
Их дом, свернувшийся в клубок посреди запущенного сада, находился в длинном ряду подобных себе. Это называлось улица, хотя дома были только с одной стороны – с другой разинул беззубую пасть овраг, а за ним голубела даль над полями. Иногда в этой синеве, у самой линии горизонта, вспыхивала искорка – крест на куполе храма. В доме были три жилых комнаты, дощатая веранда с шестью койками для гостей и огромная кухня, она же трапезная. Самодельный крепкий грубый стол и лавки захватили всю середину. По углам и у стен гнездились старенький рукомойник, стол для готовки, какие-то шкафчики, газовая плита. В самом дальнем углу прижалась лестница на чердак. Она как будто боялась, что ею воспользуются. Едва супруги вошли в дом, как сразу принялись готовить.
- Холодильника пока нет, приходится каждый раз чуть-чуть варить, - говорил отец Василий, то уходя за дверь кухни, то возвращаясь.
- Эй, берегись, водовоз приехал!
Ольга засмеялась, я обернулся. Отец Василий впорхнул в дом, втягивая за собой тонкую черную кишку шланга. Ее крепко пережатый конец сунул в большую бочку. Резина распрямилась, зажурчала вода.
Он двигался легко, как-то странно подпрыгивая, точно не чувствовал земного притяжения. Я подумал, что это, может быть, после пребывания в пУстыни, где исчезла и значительная доля его веса.
Втроем мы живо сотворили обеденный натюрморт. На полотне дощатой столешницы молочно засветилась молодая картошка, мерцали влажными боками помидоры и огурцы. За чаем грызли сушки. За едой оба много шутили, разговаривали о каких-то знакомых и делах, которые мне не были известны. Иногда я вставлял слово-другое. Но, в целом, я чувствовал себя иностранцем.
Это было странное ощущение – ведь я сидел за одним столом с моим другом.
Ольга рассказала о какой-то женщине, ушедшей от мужа.
- Бог не велит бросать мужа, им данного, - только и сказал отец Василий на это. Правда, сказал строго. И поглядел на Ольгу. Словно напомнил жене некий пункт договора, который касается ее напрямую.
Невысказанные слова уже давно бились о мое нёбо, желая вырваться наружу. Я проглатывал их вместе с картошкой, ибо то, что я мог сказать, моему другу теперь было неинтересно и ненужно. Этот ком неинтересных и ненужных слов разбухал во мне до опасных размеров. Накапливалась критическая масса. Но эта тема как будто распахнула шлюз. Вынужденная немота закончилась. Я торопливо сказал:
- Ну, не знаю, мне было неприятно знать, что моя жена не хочет жить со мной, но живет, потому что ей так велит кто-то, пусть даже Бог. Понимаете, неверующий поступает по своей воле, его поступки – это акт личного выбора. А верующий по воле Божьей.
Ольга быстро опустила глаза. Отец Василий добродушно ухмыльнулся в бороду.
- Когда-то ты совершаешь акт личного выбора и с той минуты подчиняешься воле Бога, - только и сказал он.
Не пустился в спор. Он жил в мире, где все ясно и в выяснении истины не было нужды. А если кто-то не согласен с установленными правилами – значит, Господь еще не вразумил. И тихое согласие, мир и покой - непременно ждут впереди. Эта надежда, наверное, освещает земной путь большинства священников.
Но это был совсем не мой друг. Это был отец Василий.
До и после еды супруги молились. Я присутствовал.
Раньше у меня никогда не было таких друзей.
Мы так ни словом и не обмолвились о том, как у нас дела, не обменялись новостями, но я и без того отчетливо видел их ежедневную жизнь. И был уверен, что расспроси я подробно, ответ совпал бы до мельчайших деталей. Слишком уж какой-то прозрачной, искренней, открытой была атмосфера в их доме, точно им было совсем нечего скрывать от посторонних. Точно вся их жизнь текла на виду у тысяч зрителей.
Ольга, обращаясь к мужу, величала его «отец Василий». Именно величала – ласково, покорно, радостно. Он называл ее «матушкой» и светился в ответ на ее улыбку.
- Где у нас тут «би-лайн», матушка? – вопрошал на всю трапезную отец Василий, вечно рыскавший по дому и окрестностям в поисках места, где хорошо работает телефон..
- На чердаке был, в левом углу, - отвечала она и с беспокойством следила глазами, как он взлетает с мобильным телефоном в руке по робкой лестнице. - В левом, в левом! - поправляла Ольга шаги мужа.
- Ни в каком нет, - разочарованно сообщал он сверху. – А «реком» у нас..?
- Да у ворот. Или к оврагу пойди! – догонял мужа ее голос.
С другим мобильником его выносило на улицу - как тополиный пух выметает сквознячком из комнаты. И от ворот доносился его приглушенный голос и смех.
Ласковый и веселый бородатый человек вступал в этот мир как бы извне. Проходил между нами, едва касаясь нас краем своего подризника. Благодаря ему во всем доме царила какая-то детская невинность - как будто в комнате одновременно находилось много ласковых, покладистых, по-доброму озорных, детей. Что если бы я был одним из них? Хотел бы я быть как он? Хотел бы я исповедаться - рассказать о себе все?
Правда, не другу. Священнику.
Так ни о чем не поговорив, ничего не поняв, я собрался уезжать домой. Супруги объяснили, как добраться до автобуса и долго с порога махали мне руками. Я уходил из их дома со странным чувством. Убежденный, что непостижимым образом, шутя и играя, отец Василий тоже наблюдал за мной. Он не дал мне ни единого шанса повернуть разговор так, чтобы он пошел о старых друзьях, делах и заботах минувшего времени. Он покинул их навсегда. Был рад мне, но не воспоминаниям о прошедшем. И именно в таком духе и прошла наша встреча. Что он узнал, какие выводы сделал? А я… Я искренне полюбил заново того, кто был моим другом. Он стал черной тенью - хрупкий и невинный дома, и ярким силуэтом, сильный и ведающим - в храме. И это разрывало мне сердце. Уходя по пыльной дороге мимо скромных окраинных домишек и покосившихся заборов, я уже не задавался вопросом, нужен ли мне такой друг. Я со страхом вопрошал – а я ему нужен? И все оглядывался назад, где в небесной синеве сияла искорка – крест на куполе храма.
 отзывы (1) 
Оценить:  +  (+5)   
02:47 12.11.10